Он держал в руках билет, не понимая, что с ним делать, до сих пор не представляя себе, что скоро он попадет в другую страну. Конечно, накануне он составил маршрут, собрал в сумку кое-какие вещи и даже отправил в отель электронное письмо с датой своего приезда. Тем не менее, все это казалось ему чем-то нереальным, чем-то несвязанным с этим билетом, с этой сумкой и с ним самим. А может, именно это несвязанное с ним самим ощущение и было более правдивым, более реальным, и только странная привычка находиться в каком-то определенном месте не позволяла ему увидеть этот мир сразу таким, каким он являлся в действительности — неразделенным на вчера-сегодня-завтра-оттуда-здесь-и-туда.
— О чем задумался? — по-приятельски подбодрил его Валерий. — Ты, главное, не дрейфь, Нью-Дели — город современный, там невозможно заблудиться. Это у нас, в сибирской тайге, уж как заблудишься — так заблудишься.
— Все равно странно как-то, — усмехнулся Евгений, — будто не со мной все это происходит.
— Да нормально все будет! Ну, давай, удачи!
Евгений пожал бригадиру руку, закинул на плечо сумку и остановился перед широкими дверями склада, чтобы надеть наушники и включить плеер в кармане, в котором зазвучал тихий голос Вячеслава Бутусова: «
— Загрузить поможешь? — рявкнул он своим вечно простуженным голосом.
Помотав головой, Евгений широко улыбнулся и, чтобы объяснить, что у него нет на это времени, постучал пальцами по запястью, как бы показывая на несуществующие часы.
— Да шучу я! — захохотал Михалыч. — Ты это, слышь, Женька? Гостинец мне какой-нибудь привези, из Индии-то.
Он кивнул ему в ответ, оттопырив вверх большой палец. Евгений в самом деле торопился на трамвай, чтобы добраться до ближайшей станции метро, а оттуда на автобусе до аэропорта. Он знал, что за всю жизнь Михалыч ни разу не был заграницей и, пожалуй, именно Михалыч радовался за Женьку больше всех. Он был из той породы людей, которые еще помнили, как зимой вместо автобусов по городу ходили сани, запряженные лошадьми, как самой большой радостью в детстве было заполучить на новый год сахарный гребешок на палочке или затвердевший кусок халвы в серой бумаге, а летом — собрать самокат на подшипниках, снятых с той деревянной тачки, что осталась от безногого инвалида войны, разъезжавшего на ней с гармошкой наперевес по прокуренному вокзалу. Так что в понятиях Михалыча зарубежные поездки были исключительной прерогативой партийного руководства, высшей наградой для особо отличившихся комсомольских активистов, и он невольно стал причислять Женьку к большим начальникам, как только услыхал, что тот получил из Индии приглашение на какую-то конференцию. И переубедить его было уже невозможно, в этом был весь Михалыч.