— Замолчи! — воскликнул Саваоф Теодорович и со всей силы вонзил в ступню Евы четвёртый гвоздь.

Она ничего не почувствовала.

Саваоф Теодорович подозрительно прищурился, внимательно посмотрел сначала на девушку, затем на Кристиана и вдруг расхохотался.

— А, — протянул он, ядовито улыбаясь. — Я понял, что ты сделал, — он подошёл к Кристиану и, приподняв его голову за подбородок, заглянул в угасающие глаза. — Ты принял всю её боль, — Саваоф Теодорович кивнул головой в сторону Евы, — на себя. Ну-ну, ну-ну. Последняя деталь, красавица, — обратился он уже к девушке и, взяв со стола терновый венец, аккуратно надел его на голову Еве. По её лицу, как когда-то по лицу Кристиана, побежала тонкая алая струйка.

— Видишь, Ева, — медленно заговорил Саваоф Теодорович, нежно стирая тыльной стороной ладони с её щеки ещё горячую кровь. — Я чудовище. Я монстр. Что будет, когда ты узнаешь, кто я на самом деле?.. А ведь я показал тебе своё истинное лицо, и хотя я, признаться, не любитель крови — предпочитаю эту бесконечную людскую глупость, когда я осуществляю их желания, а они потом проклинают меня за это, — но именно я, слышишь, Ева, именно я когда-то давно надевал на его голову, — Саваоф Теодорович кивнул в сторону тёмного угла, где сидел Кристиан, — терновый венец, я вбивал гвозди в его ослабевшие от терзаний и жажды руки, я, в конце концов, подносил к его губам губку с вином и смирной… А он не принял, — Саваоф Теодорович едко усмехнулся и отошёл к гробу позади себя, как вдруг резко развернулся и приблизился почти в плотную к Еве. В его глазах заблестело безумие. — Беги от меня, Ева, беги! — закричал он, словно пытался дозваться до затуманенного влюблённостью разума девушки. — Не привязывай меня к себе и сама не привязывайся! Собака — животное преданное, но кусает больно, особенно, когда её бросили…

И он начал крушить вокруг всё, что попадалось ему под руку. Невыразимое бешенство, злость и ярость наконец нашли выход из его чёрной души: на пол полетели иконы, кадило, вся церковная утварь, туда же отправились садовая лопата, которой Ева рыла могилу, и старенькая Библия. Саваоф Теодорович уже было замахнулся, чтобы смести со стола всё, что на нём стояло, но вдруг наткнулся на гроб и растерянно остановился, будто не знал, что с ним делать. Сумасшедшая мысль промелькнула у него в голове: он схватил ближайшую свечу и, недолго думая, бросил вниз — гроб вспыхнул, как хорошая сухая спичка. Ещё через пару мгновений все подсвечники вместе с тонкими восковыми палочками валялись на полу, и пока робкие, но уже по-тихоньку набирающие силу языки пламени лизали холодные каменные стены, коптили и без того чёрный потолок, на котором был изображён святой с треугольным нимбом, Саваоф Теодорович остановился посередине зала и, подняв голову вверх, неистово прокричал: