— Что случилось?

Саваоф Теодорович понял, о чём спросила Ева.

— Она сказала «да».

Глава 28. Любитель лошадей

Писатель вышел из дверей психиатрической больницы Николая Чудотворца и некоторое время стоял в проходе, пока глаза не привыкли к яркому свету. Полуденное солнце уже преодолело ключевую точку зенита и теперь, постепенно ускоряясь, катилось к противоположной линии горизонта, туда, где весело играли в его лучах морские барашки. Писатель, прищурившись и задрав голову кверху, посмотрел куда-то на горы и быстрым шагом направился к выходу из больницы.

Проскользнув за ворота, он остановился в раздумьях. Можно было пойти в парк, в этот замечательный лабиринт из кедров, платанов и розовых кустов, который ему так нравился, а можно было пойти в горы, которые нравились ему ещё больше. Дикость, безлюдность этих живописных мест подкупала его, манила, словно драгоценное сокровище, и он в очередной раз не смог устоять перед её притяжением. Он никогда не мог им противиться, да и зачем?..

Перебежав в не очень положенном месте практически пустую дорогу, Писатель пошёл вдоль обочины вправо. Лицо его было сумрачно и будто напряжённо, однако не лишено привычной для него задумчивости с ноткой отстранённости. Все его движения были какие-то резкие и дёрганные: он шёл быстро и постоянно оборачивался назад, словно боялся, что его кто-нибудь может увидеть, однако за ним никто не следовал и не следил и он был абсолютно один посреди пустой дороги где-то в горах Крыма.

Наконец, за очередным поворотом Писатель увидел на первый взгляд совсем неприметный проход, образованный двумя старыми, давно уже не цветущими тополями. Их рассохшиеся старые ветки переплелись между собой и тем самым ещё больше напоминали дверной проём, в котором разве что не хватало облупившейся коры в качестве двери; узенькая тропка сначала уходила резко вниз, петляла там по вечно сырым оврагам, периодически теряясь в прошлогодней порыжевшей хвое, а затем будто набирала силу, расширялась и шла вверх, прямо в гору.

Только когда Писатель, никем не замеченный, проскользнул под своды старых-старых сосен и дорога, изредка оглашаемая шуршанием проезжающих машин, осталась позади, его лицо наконец-то расслабилось, и он пошёл более спокойно. Солнце проникало здесь сквозь сетку хвои мелкими квадратиками и треугольничками, превращая кроны сосен в своеобразный витраж; ветер тут практически не бывал, предпочитая морское побережье, которое иногда проглядывало при определённом ракурсе жёлтыми обрывками песчаной ленты, и поэтому почти всегда в этих местах стояла спокойная тишина, нарушаемая только редким поскрипыванием сосен, треском дятла или отдалённо похожим на голос кукушки криком горлицы.