Филипп проснулся от неприятного чувства в животе и страшного головокружения. Солнце немного спустилось ниже и теперь висело где-то в четверти, если можно так выразиться, от края земли; его лучи, слишком жаркие и душные, светили прямо на Писателя. Он пошевелился и тут же инстинктивно закрыл рот рукой: очевидно, ему напекло голову, и теперь его вполне ощутимо тошнило. Филипп кое-как поднялся и, преодолевая головокружение, передвинулся в тень. Засыпать под палящим южным солнцем, конечно, было не самой лучшей идеей, однако понял это он только сейчас, когда перед глазами плавали большие разноцветные круги, земля качалась под ногами, а в животе, по всей видимости, начиналось извержение вулкана. Филиппа так же посетила мысль, что он, вообще-то, находится в горах и что каждый неосторожный шаг с кружащейся головой может стоить ему жизни, однако осознать всю серьёзность данного открытия ему не хватило сил.

Писатель сделал пару неровных шагов в сторону бора, из которого пришёл несколько часов назад, и, споткнувшись о собственные ноги, упал в мягкий, немного колючий ковёр прошлогодней опавшей хвои. На жаре смола, выделяемая соснами, начала таять, поэтому в воздухе стоял горьковато-приторный аромат, успокаивающий и кружащий голову одновременно. У Филиппа промелькнула мысль, что, когда он придёт в себя, надо будет возвращаться в больницу, иначе он может не успеть до отбоя, и тогда ему уже никогда не дойти до конца загадочной дороги.

«Куда ты, тропинка, меня привела?.. — вспомнилось Филиппу, пока он пытался сфокусировать взгляд на нижней ветке сосны. — Без милой принцессы мне жизнь не мила…» Пара иголочек сорвалась откуда-то с верхушки дерева и, словно люди, танцующие вальс, быстро закружилась в воздухе; через мгновение иголочки мягко приземлились Филиппу на нос.

Словно как сквозь плотный слой ваты, ему послышалось тихое конское ржание; сначала он подумал, что ему показалось, но, когда отчётливое цоканье копыт о камень раздалось где-то совсем рядом, Писатель нашёл в себе силы приподняться на локтях и осмотреться вокруг. На месте, где он ещё несколько минут назад спал, стояла красивая, изящная, серая в яблоках лошадь. У неё была чёрная шелковистая грива и чёрные «гольфики»; всё остальное тело мышастого цвета было в частых мелких белёсых крапинках. Лошадь посмотрела на Писателя осознанным, немного печальным взглядом и подошла к нему.

— Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? — спросила его лошадь, наклоняя свою голову к его уху. У неё был тихий, вкрадчивый голос, совершенно такой, какой бывает у лошадей.