За всё это время он так и не понял, в чём заключается его ненормальность. Если с Евой, Амнезисом и Шутом было всё понятно, то в познании самого себя у него возникали определённые проблемы, потому что каких-то особых отклонений от нормы он за собой не замечал. Многолетняя безответная любовь? Филипп был уверен, что это не такая уж большая редкость. Страсть к поэзии? Но это не порок, по крайней мере, для окружающих. Писатель был молчалив и неразговорчив по натуре, поэтому редко общался даже со своим лечащим врачом, однако когда всё же спрашивал его о своей болезни, доктор только молчал и тяжело вздыхал, словно сам не знал, что с ним не так.

Жаркое полуденное солнце, в особенности на юге, имеет свойство насылать на людей сон; Филиппа разморило, и он не заметил, как заснул. Ему снилось что-то странное: он где-то на Диком Западе, сидит, будто кондор, на одинокой отвесной скале, а внизу, под ним — километры. Справа и слева уходили вдаль рыжие каньоны, словно стены гигантского лабиринта, а между ними, на самом дне, тоненькой серебряной ниточкой извивалась река, обрамлённая с обеих сторон тёмно-зелёной ватой леса. Откуда-то вдруг налетел сильный ветер и столкнул его со скалы. Филипп начал падать, но уже спустя мгновение расправил огромные сильные крылья, и у него захватило дух от открывшегося ему вида: на тысячи километров вокруг него раскинулись широкие дороги, образованные бывшими руслами рек, горный ветер со всей силы ударил ему в грудь, словно бросал вызов, и солнце, уже медленно близившееся к закату, выглянуло из-за каньона и осветило его чёрно-белые перья. «Правда, что ли, я кондор?» — подумал Филипп, пролетая над целыми островами буков и магнолий. Вдруг где-то далеко под собой он заметил движение и резко спикировал вниз. Это был бегущий табун диких лошадей: они бежали, такие отчаянные и свободные, прямо по реке, разрезая её, как ткань ножницами, своими ногами, и серебряные брызги фонтаном разлетались в разные стороны, напоминая мелкие бриллианты. Филипп спустился ещё ниже и теперь летел неподалёку от стада, однако мустанги нисколько не боялись его: они чувствовали в нём собрата, любящего и ценящего свободу так же, как и они, в их жилах текла одна и та же кровь, и они это знали. Обычно такой тихий, неразговорчивый и несколько зажатый, в горах он наконец-то расправил крылья и смело полетел вперёд, прямо в самую неизвестность, оставляя позади всё то, что привязывало его к земле. От каньонов эхом отразился лошадиный возглас, и Филипп не замедлил ответить приветственным криком: в первых рядах табуна бежала красивая серая в яблоках лошадь — это она только что привлекла к себе его внимание, — и её взгляд, до странности осмысленный и умный, показался Писателю если не знакомым, то узнаваемым.