— Здесь меня нашёл Фома Андреевич, — сказал вдруг Амнезис и остановился, глядя себе под ноги. Он задумчиво посмотрел на свои белые, совсем не загорелые ступни, медленно погружающиеся в мокрый вязкий песок, посеревшую от времени и частой стирки пижаму и намокшие брючины, затем перевёл взгляд на калейдоскоп камешков вокруг, водоросли, качающиеся в такт волне и щекочущие дно своими длинными мохнатыми телами, и кривые огненные разводы, которые оставляло на воде полуденное солнце. Амнезис выпустил из рук тапочки, и они громко шлёпнулись на мокрые камни рядом с ним; затем он сел прямо в воду и, развернувшись ногами в сторону моря, полностью лёг, подложив под голову тапочки вместо подушки и позволив равнодушным волнам укачивать его тело. Шут и Писатель, с интересом наблюдавшие за его действиями, подошли к нему и сделали то же самое.

— Забудь ты о своём прошлом, Амнезис, — сказал Матфей, с интересом разглядывая большое пушистое облако, скорее напоминающее гору. — Нет его у тебя, и всё.

— Как это — нет? — удивился Амнезис, с удовольствием запуская пальцы в песок. — Что же я делал до этого тридцать лет?

— Был, не более, — ответил ему Шут и заложил руки под голову. — Да и кто знает, может, ты на свет появился сразу сорокалетним.

— Да ты что, Шут, так не бывает. Всякий человек проходит свой путь длиною в жизнь, и каждый шаг отражается в нём, если только он не лежал в коме.

— А может, ты лежал в коме. Ты ведь не можешь знать наверняка.

— Не могу, ты прав.

Волны чуть усилились, и все трое почувствовали, как солёная вода пропитывает их волосы: чёрные пряди Амнезиса, рыжие завитки Шута и каштановые кудри Писателя. Им было хорошо. Жаркое южное солнце слегка покусывало их лица и оставалось на коже желтовато-бронзовым загаром, который смоется на следующий же день, а лёгкий, едва осязаемый бриз обдувал впалые щёки и остужал горячий не от болезни лоб. Огромные ли облака неспешно плыли, тяжело переваливаясь с боку на бок, за далёкий горизонт, или это стадо небесных баранов летело прочь от родных земель, чтобы затем бесстрашные аргонавты возвращали их обратно, или это и были корабли аргонавтов, идущие по небесным волнам в Колхиду? Никто не знал. Позади них возвышались зелёными свечками вечнозелёные кипарисы, шуршали своими широкими, похожими на кленовые листьями неизвестно как очутившиеся здесь платаны, и розы, казавшиеся искусственными на фоне этих древних диких гор, волн и сосен, робко извинялись за свою неуместность, хотя каждый редкий гость, проходивший мимо их тёмных кустов, вздыхал про себя: «Ах, какие прекрасные розы, и как красивы они на фоне этих могучих скал!» Но розы, конечно, этого не знали. Не знали и платаны, посаженные здесь рукой человека, что морскому ветру хорошо отдыхать на их крепких толстых ветвях и что их широкие листья не рвут, в отличие от жёсткой огрубевшей хвои, утренний бриз на мелкие невидимые лоскутки, а успокаивают его, и именно оттого волны по утрам такие тихие и ласковые, что острые иголки не колют и не злят обыкновенно ласковый ветер. В небе кричали чайки. Ещё холодное, не прогревшееся море качало на своих пенистых прозрачных руках трёх давних друзей, каждый из которых искал у него что-то своё.