Амнезис искал у моря себя. На протяжении шестнадцати лет он приходил к его берегу на одно и то же место, то самое, на котором, как говорил ему Фома Андреевич, он нашёл его однажды вечером. Что он хотел увидеть здесь и на что надеялся? Амнезис сам этого не знал. Он провожал печальным взглядом идущие вдоль линии горизонта корабли и всё мечтал, что один из них причалит к берегу, и старый капитан родом из далёкой чужой страны вдруг узнает его и расскажет, как где-то на другом берегу жил мужчина, поразительно похожий на него, кем он был, чем занимался и что с ним случилось… Но все корабли проходили мимо, а маленькая темноволосая фигурка так и стояла на берегу по колени в воде в смутной надежде найти своё прошлое, а море, большое, чёрное, глубокое, пело ему колыбельную, когда на закате, устав ждать, он опускался на его остывший берег.

Шут искал у моря спасения и никогда его не находил. Он много раз за прошедшие шесть лет пытался бежать из больницы по его крутым вспененным волнам то в сторону города, то в сторону гор, а то и вовсе навстречу бесконечному простору, но каждый раз море, как будто не желая его обижать, мягко останавливало его на середине пути и возвращало назад, к каменистому берегу, или посылало к нему маленькую лодку с белым парусом, или прибивало к оживлённому пирсу, где добродушные рыбаки подбирали паренька и по наивности своей отправляли его обратно в больницу, в тесные белые стены, где он задыхался и сгорал от недостатка свежего воздуха. Потом он, уставший, разбитый и обессиленный, приходил к морю и безмолвно спрашивал его, почему же оно, такое большое и могущественное, не хочет помочь ему, маленькому и беспомощному, и море, как будто извиняясь, ласково поглаживало его ноги холодными волнами, но упорно молчало и не отвечало на вопрос, и тогда Шут, пока его никто не видит, понуро возвращался назад, тщательно скрывая от самого себя дрожащие руки.

Писатель ничего не искал у моря — по крайней мере, он так думал. Каждый редкий раз, выходя из своей душной палаты, он долгим взглядом смотрел на синеющее в низу горы море и чувствовал, как что-то чужое, совсем ему не родное и дикое шевелится в этой тёмной массе воды, и тогда он в страхе отворачивался от него и быстрым шагом шёл вперёд, в горы, величественные и могущественные. Писатель смутно догадывался, почему море, вызывающее у всех если не восхищение, то радость, рождает в нём лишь боязнь: он всегда смело говорил о том, что ему в этой жизни не нужно ничего, кроме тишины, спокойствия и одиночества, а море, за исключением редких часов рассвета, представляло собой полную противоположность тому, что он искал. Более того — об этом Писатель никому никогда не рассказывал, разве что человеку, когда-то заполнявшему его документы — он знал другое море. Это другое море было спокойное, тихое и Белое, в отличие от того, у которого прожил большую часть своей жизни Филипп, и это Белое море, бывшее в его памяти лишь смутным образом с каёмкой похожего соснового бора, к его большому сожалению, осталось в далёком детстве, так что иногда он задавался вопросом, а не приснилось ли оно ему, правда ли он жил где-то на крайнем севере, или всё это был лишь один желанный сон.