Она была голой, когда пришел Зик. Сидя на краю окровавленной кровати и наблюдая, как жизнь уходит из Оззи Белла, Сьюзан Прюитт вспоминала ночь, когда пробралась в комнату своего сводного брата и довела его до оргазма. Даже тогда она слышала в голове голос отца, который хотел, чтобы она удовлетворила свои плотские желания.
Сьюзан откинулась назад и, вздохнув, засунула пальцы себе между ног.
Воспоминания заполнили разум, проигрываясь, как хорошо сохранившаяся в недрах памяти кинопленка. Как она могла забыть такое? Шокированное выражение лица Зика, дрожь в его голосе, когда он спросил, что она делает, слабое сопротивление, тоскливый взгляд его горящих желанием глаз. То, как он кусал нижнюю губу, когда она гладила его пальцами, едва уловимый вздох, позыв остановить ее, несмотря на явную неспособность и
Из наколотого на запястье символа сочилась кровь, окропляя бедро, образуя любовную тропу в землю обетованную, лежащую у нее между ног. Она держала в уме его образ – озабоченный мальчик, которого она знала, запутавшийся наркоман, которым он стал, – молилась богу своего отца, чтобы тот привел к ней Зика.
Голос эхом отозвался у нее в ушах, хриплый голос, принадлежащий одновременно отцу и в то же время чему-то совершенно другому. Чему-то древнему, чье присутствие наполняло ее легким трепетом. Голос, вызывающий онемение кожи и вибрацию в костях. Голос господа, отражающий прегрешения юности.
Она пошла в комнату Зика, движимая гормональной похотью и более глубоким желанием бунтовать. Бунтовать против морали, против веры еретиков, против доктрин ложного бога – у Сьюзан было много причин, и в сочетании с ее гормонами мало что имело значение. Но пока она сидела у постели Зика, трогая сквозь тонкую белую простыню его эрегированный член и сходя с ума от его глухого стона и учащенного дыхания, внутри нее заговорил более тихий голос.