Она почувствовала себя маленькой и испуганной.

– Не придумывай, – тихо сказала она, чтобы Адам не расслышал.

Продолжать расспросы не хотелось.

– Мам, я какать.

– А-а… Хорошо.

Альбина приподняла над кроватью голову, посмотрела на часы, рухнула на подушку (понимание того, который сейчас час, ускользнуло) и провалилась в кофейный осадок сна. Вынырнула, прислушалась. Нырнула – вынырнула.

Через пять или десять минут молчание в ванной показалось странным.

– Адам?

Она снова прислушалась.

– Адам?!

Молчит.

Альбине стало не по себе.

– Адам? Ты меня слышишь?

Она встала. В коридоре поняла, что крадется, всматривается в щель между рассохшимся наличником и дверью, откуда изливается неприятного оттенка свет. Старый пластмассовый плафон делал его неживым, цвета толстых стариковских ногтей. Альбина хотела снова позвать сына, но во рту пересохло.

Она распахнула дверь и едва не сбила Адама, который сидел на горшке у самого входа напротив стиральной машины. Уперся головой в простенок, лицо опущено, руки сложены на шишковатых коленках.

– Солнышко, все хорошо?

Адам не шелохнулся.

Альбина присела рядом, погладила по еще влажным волосам. Ночью она несколько раз переворачивала подушку – сын сильно потел во сне.