И походники разбрелись по «спальням». Предпоследним ушел Вешко – помогал прибраться. Люм проводил его до двери. Тусклый свет звезд проклюнулся сквозь облака.

Камбуз хранил тепло человеческих тел, эхо слов и мыслей. Люм осмотрелся: что бы еще сделать перед тем, как пойти на боковую? Или подождать Семеныча? А если так полночи просидит? А утром невыспавшемуся завтрак готовить.

Он перебрался в кабину, разделся и залез в спальный мешок с пуховыми вкладышами, расстеленный на четыре сиденья. Думал, что тут же отключится, но сон не шел. Даже расслабиться не получалось. Поворочался на упругих пружинах, расстегнул мешок, достал из бардачка пачку «Шипки», закурил.

В салонах «Харьковчанок» похрапывали и посвистывали на полках ребята, а Люм пускал дым – серые клубящиеся волокна в черном воздухе – в низкий потолок кабины и думал о Насте. Думал как-то отстраненно и неконкретно. Представлял ее лицо, сначала далекое и размытое, словно и не ее вовсе, а чье угодно, пятно розоватой плоти, потом приближал, всматривался, пытался узнать…

«Почему не отвечает? Почему смотрела… так?..»

Для Люма это была четвертая зимовка в Антарктиде, каждая съедала вместе с дорогой полтора года. Между походами – полгода отпуска и год работы поваром в институтской столовой. На «антарктические» деньги построил двухкомнатную квартиру, завалил Настю подарками – почти всю валюту тратил в Лас-Пальмасе и Кейптауне на платья и туфельки (предвкушение радостного писка жены было сильнее, чем желание остудиться ледяным пивом и кока-колой, на которую товарищи спускали половину налички). В экспедицию на Восток, вторую по счету для Люма, его, помощника шеф-повара на Мирном, взял Семеныч….

Лицо Насти померкло, и мысль Люма скользнула высоко на купол. К восточникам, которые ждали помощи после пожара на дизельной электростанции.

«Восток – это почти космос. Собачий холод, дышать нечем, – сказал Семеныч писателю Вешко перед походом. – Хочешь в космос? Расскажешь читателю о жизни полярника на Полюсе холода, а то ваш брат писатель только о Мирном книжки пишет. Готов? Ну, добре, добре».

Люм послюнявил пальцы и загасил бычок. Думал о людях на станции без дизельной. Выживших, выживающих. Пожар – самое страшное, что может случиться на Востоке… Люм представил, как восточники выбегают на мороз, как, задыхаясь от ядовитого дыма, пытаются потушить пожар снегом и огнетушителями, сбить брезентом и лопатами. Как на станции гаснет свет. Как люди спускают воду из труб и радиаторов, чтобы те не полопались от мороза. Как ветер раздувает пламя, и в дизельной вспыхивают расходные емкости с соляром и маслом. Снег, черный от гари, и черные лица тех, кто бежит устанавливать в домики печки-капельницы – без них, без тепла от вспыхивающих на раскаленном таганке капель топлива, не протянут и часа. Восточникам удалось запустить старый дизель на буровой и дать короткую радиограмму в Мирный. Потом связь оборвалась. Сдох чудом реанимированный дизель. В другой исход – жуткий – никто не верил. Не имел права.