Под опущенными веками дрожали зеленоватые круги. Он разлепил глаза и увидел оранжевые пятна, переливы оранжевого, ручейки и потоки, колдовские видения оранжевого, нечеткие формы и контуры, смутно напоминающие о чем-то.
Уткнулся в трап «Харьковчанки».
В салон не поднялся – там лежал труп Вешко. Забрался в кабину, стянул зубами оставшуюся рукавицу, растер кисти (левая, растрескавшаяся, твердая, на которой не хватало мизинца, была мертва, как лед) и закрыл дверь. Двигатель не заводился. Кабина еще хранила призрак тепла, но температура падала с каждой минутой. Скоро мороз прогрызет утепленную сталь и доберется до маленькой точки внутри человека, до последнего огонька. Надо выйти, попробовать растопить печку в салоне… Но он не может… не хочет…
Его стошнило черным, скверным.
Гаснущие, замерзающие мысли остановились на письме.
Люм хотел прочитать его еще раз.
Слова ведь только слова, как ни посмотри. Плоский мир бумаги. Или нет?.. Скрытый смысл, бездонные ямы между строк… В силах ли инопланетная или иная воля исковеркать слова любви, отголоски разума? Нет, нет…
Не посмеете!
Он расстегнул каэшку, дернул молнию на кармане кожаной куртки, достал и развернул письмо Насти, прогладил окоченевшими непослушными пальцами правой руки сгибы, чтобы тонкие темные впадины не могли переврать, исковеркать, несколько раз тяжело потянул носом кислый, жидкий, разбавленный воздух, открыл глаза и стал медленно читать:
«Говорят, проклятый по льдине шел. Да, есть льдина, и след есть. Не затягивается снегом. Был такой проклятый – большой, холодный, с глазами, в страх повернутыми. И на льдине след оставил, большой след. Лапа была на льду. Или крест. Конец всему будет у этого креста, всё там, конец, льдина там есть, и снег на ней. Первый человек тут глаза проклятого найдет. И последний человек вот тут умрет. Так что всё».