Он развернулся и пошел обратно. Виски ломило от напора крови. Сердце отбивало чечетку, перед глазами плыло.
Увидел ворону. Но как… не водится здесь воронья… только белые сны – белые кошмары… и дурные пророчества…
Ворона была белой или серой. Она взмахнула крыльями и бросилась на человека. Облепила голову, вяло хлопая крыльями.
Проглотив крик, Люм оторвал ее от лица.
Не ворона. Тетрадный разворот.
Он вытер очки о плечо, поднес лист к глазам и попытался прочитать.
«Руслан Вешко Ночи отчаяния»
Ветер вырвал бумагу из руки и унес прочь.
«Ночи отчаяния, – подумал Люм, – это ведь тоже из Высоцкого…» Какая жуткая песня… Как он раньше не слышал? А писатель с названием обманул…
Кто-то сунулся головой вперед из метели, развернулся на сто восемьдесят градусов, нескладно переломился, точно у него была сломана спина, упал на руки Люма. Повар не удержал, и оба рухнули на снег. Люм выбрался из-под тела, оранжевой каэшки, встал на колени, перевернул человека и стянул с него капюшон. Вешко.
Глаза писателя смерзлись. Борода покрылась ледяной коркой. Льдинки зашевелились, зазвенели: чернильно-синие губы Вешко разомкнулись, и его вырвало кровью. Выплеснувшаяся кровь мгновенно превратилась в комок красного льда.
Люм поднял писателя, взвалил на плечи и понес к «Харьковчанке».
Следом, догоняя, шагал исполинский пингвин. Пингвин был небом, пингвин был льдом, пингвин был Антарктидой.
На обратном пути сердце едва не лопнуло, в глазах плясали кровавые шарики. В виски било молотком. Люм дотащил Вешко до вездехода, поднял по трапу. Спина, голова, все суставы болели. Он заволок писателя в салон и только тогда понял, что тот мертв.
Люм ощутил страшный холод. Сознание меркло.