Берилл нельзя было назвать красавицей, но выглядела она свежей и приятной, и поведения была безупречного. Крафтон предложил ей вступить в брак, она без колебаний согласилась. Два года супруги жили душа в душу.

Поэтому всех, как громом, поразило известие, что Берилл сбежала в Лондон с молоденьким студентом, приехавшим в Сток-Ньюингтон на каникулы. С той поры Крафтон заперся у себя в доме, выгнав служанку и взяв ведение хозяйства на себя. Сдается, крах супружеской жизни помутил его разум, превратил в мизантропа. Вот, сэр, все, что я могу вам сообщить о полковнике Крафтоне.

— Ба! — воскликнул я. — У меня превосходная рекомендация, пожалуй, рискну спиной!

Дом бывшего военного стоял вдалеке от других жилищ. Фасад старого дома был приятен глазу и выделялся ярким архитектурным стилем; чувствовалось, за особняком ухаживают.

Стояла редкостная жара, и воздух гудел, словно печь булочника.

Я дернул за ручку и услышал переливчатый звон в глубине гулкого коридора. Дверь распахнулась только после третьего звонка. На пороге возник хозяин с тростью из индийского тростника. Он сурово взирал на меня.

— Кто вы такой и что от меня хотите? — враждебно пробурчал он. — Вы не похожи на торговца вразнос или коммивояжера, однако, дергаете звонок, как сии невоспитанные и невежливые индивидуумы.

— Я от майора Уила, — сказал я и поклонился.

В облике полковника Крафтона, маленького упитанного человечка, не было ничего ужасного. Но на донышке голубых глаз его кукольно-розового личика тлело некоторое беспокойство. Услышав имя майора Уила, он подобрел.

— Уил — истинный джентльмен, и не станет понапрасну беспокоить меня. Входите, сэр, — пригласил он голосом, в котором звучали привычные командирские нотки, и провел по широкому коридору в чистенькую гостиную, в которой почти не было мебели. — Предлагаю освежиться, но вам придется пить в одиночестве, я почти законченный трезвенник.

Вышел и несколько минут спустя вернулся с длинной бутылкой рейнвейнского и старинным хрустальным бокалом.

Холодное вино оказалось превосходным. Я поблагодарил полковника. Он кивнул и осведомился о цели моего визита.

Я пустился в пространственные восхваления нежных лубочных картинок, сказав, что наслышан о его коллекции, и удивляясь, как сын Марса мог увлечься столь тонким искусством.

Его лицо с застывшими морщинами немного разгладилось.

— Лубочная картинка, — сказал он грустно, — единственное, что сохраняет память о людях. Взору понимающего человека они открывают новый мир. Я же всего-навсего старый маньяк, коллекционер, раб собственной страсти.