Через час я уже сидел за столом нового друга и разглядывал коллекцию прелестных картинок. Я забыл о цели визита и готов был поклясться, что явился, дабы насладиться чудными наивными миниатюрами.

Среди них встречалось много редких и, несомненно, дорогих рисунков небольшого размера, раскрашенных кисточкой. Тут же лежали миниатюры с гротескными фигурами карликов и большими видами Нюрнберга. Похождения Мальчика-с-пальчика и Золушки чередовались с грозными набегами Людоеда и с невероятной историей Сахарной головы.

Опускался вечер, и я подумывал, как удалиться, найдя удобный предлог для прощания, но погода решила за меня. Когда я встал из-за стола, с сожалением отложив в сторону ярко раскрашенную серию рисунков с приключениями злосчастного сиротки, раздался сильнейший удар грома.

Из окна мы видели кроны деревьев — они трепетали на ветру, словно лошадиные гривы. По улицам деревни неслись бурные потоки. К счастью, особняк полковника стоял на возвышенности, и это спасло его от наводнения, которое причинило громадный ущерб Сток-Ньюингтону и прочим пригородам Лондона.

Крафтон покачивал головой, наблюдая за разгулом стихий.

— Я не могу вас отпустить, — сказал Крафтон. — Вы не морж и не утка, и живым до рыночной площади не доберетесь. К тому же сообщение с Лондоном уже прекратилось. Могу вам предложить гостеприимство одинокого человека, но зато от всего сердца. Вы согласны?

Я с признательностью принял приглашение.

Полковник внес две лампы с колпаками из розового фарфора, поставил их на камин и закрыл ставни со словами, что ненавидит вспышки молний.

Я досмотрел последний альбом с рисунками, затем полковник пригласил отужинать.

Снаружи гроза то стихала, то принималась бушевать с новой силой; дождь превратился в ревущий водопад.

Столовая, в которую меня привел хозяин, выглядела очень уютно. Здесь стояли фламандские сундуки, сверкающие всеми цветами радуги. Над каминами черного мрамора с белыми прожилками висела картина Жерара Доу. Горели настольные лампы, но полковник зажег хрустальную люстру, и ее нежный свет, множась в подвесках, придал обстановке необыкновенный уют.

Я подумал, что, хотя полковник Крафтон и бобыль, но прекрасно ведет хозяйство. Холодный ужин, поданный на драгоценном голландском сервизе из фаянса, состоял из больших ломтей копченой ветчины, рыбы в маринаде, нежного овечьего сыра и засахаренных фруктов. Мне было предложено наливать себе эль и вино без всякого стеснения, но мой радушный хозяин пил лишь родниковую воду. Наш разговор перешел от лубочных рисунков к военным приключениям и делам, и полковник говорил и говорил, еле скрывая радость: