— Он сказал или нет? — вырвался у меня крик.

— Кажется, сказал…

— Что значит «кажется»? Ты должен был запомнить каждое слово!

Валерий склонил голову.

— Я и запомнил.

— Он… Дигтяр рассказал, что… отец приказал не оставлять его немцам живым… А руки ему скорчила судорога. Уже не в состоянии был пустить себе пулю. И приказал… Знаешь, что такое приказ командира в бою?

Валерий развел руками.

— Разве такое можно приказать?

— Можно и нужно! Как по-твоему, ему легче было бы попасть в лапы к фашистам? Представляешь, какими пытками домогались бы они выжать из него хоть несколько слов? Знаю, Петро Сергийчук молчал бы, если б даже его огнем жгли. А это с нашими ребятами делали…

Я едва шел. Сердце словно кто-то колол булавками.

— Я понимаю, — прошептал Валерий. — Но мама…

2

2

В июне сорок пятого года, опьяневшие от радости (живые, хоть и латаные!), мы бродили по улицам Киева. Зрелище было грустное — развалины, развалины. Но и это не могло омрачить нашей радости. Война окончилась. Победа. И мы живы!

Киев сорок пятого! Кто его помнит теперь? Может, один из десяти киевлян. Узкая тропка посреди Крещатика, а по обеим сторонам каменные дебри разбитых домов. Обгоревший скелет университета с мертвыми глазницами окон. Десятки руин-пожарищ, от которых еще несло смрадом. Василь равнодушным взглядом смотрел вокруг.

— Ну и что? Нагляделись мы на такое…

Для него это был один из изуродованных городов, которых мы немало видали на фронтовых дорогах.

Для меня же это был Киев. И этим все сказано.

Правда, Василь немного оживился, когда мы подошли к Богдану, когда вступили на подворье Софии.

— Пойми, история перед нами, — воскликнул я. — А теперь я покажу тебе такое, чего нигде в мире ты не увидишь.