А днем позже мы отправились с Шаши на его джипе в джунгли. И впервые увидели маленькое чудо, которому тридцать четыре миллиона лет. Мышиный олень. Первородный, от которого все другие ветвились. Величиной с некрупную собаку, ноги как у свинки, во рту маленькие клыки. Одинок, робок, моногамен, за все эти миллионы лет не менялся. Стоял в кустарнике горестно и почти недвижно – похоже, все эти тридцать четыре миллиона лет.

А потом наблюдали за слоном с одним бивнем. Тем самым, которого видели месяцем раньше в Карнатаке, на тех сафари, куда ездили из Диканьки. Вот, оказывается, сколько этот бедолага прошел. Чтобы исподволь поглядывать, как из зарослей выходит слониха со слоненком. Второй свой бивень он потерял в битве с соперником. Шансов теперь у него на любовь и семью почти нет. Возможно, в прошлом у него с этой слонихой были какие-то отношения. Он тихо подошел сзади, намотал ее хвостик на хобот и легонько потянул к себе. С минуту она покачивала головой, обернулась и дала понять, что шутка исчерпана. Ну он и не настаивал: хоть так.

К нам в домик пришел знакомиться местный горе-змеелов Мурли, в очередной раз вернувшийся с того света. Рассказывал, что с кобрами работать сравнительно просто. Из положения «стойка» атакует она обычно только вниз под углом. Поэтому удерживать ее внимание рукой, тряпкой или покачиванием колена из стороны в сторону не составляет труда и не опасно, она не способна на длинный выпад, только вниз – к ступням, потому змееловы в крепких ботинках. Мне нравится это их «обычно». Обычно мы тоже… например, спим по ночам. Куда опасней, говорит, гадюка Рассела: молниеносный бросок без предупреждения. Скорость – в двадцать раз короче секунды. А яд – у крайта. Днем крайт не очень активен, а по ночам, вползая в жилища, жалит скрытно, нежно, почти безболезненно, как комар. Люди нередко умирают во сне. В течение нескольких часов яд отключает связи между нейронами, парализуя все, кроме некоторых участков мозга: человек с виду мертв, но сознание теплится. Таких не раз хоронили заживо.

Поехали на деревенском автобусе в Каргуди. Это маленький хутор в заповеднике, где живет племя ирула, водителям запрещено высаживать там приезжих, но нам удалось выйти. Побродили по дворам, фотографировали детвору и старух на завалинках, пили чай в одном из домов, посидели у маленького лесного храма Дурги, спустились к речушке, где рыбачили женщины с этого хутора, и решили немного пройтись по джунглям вверх по течению. Там-то и случилось.

Когда появилось стадо слонов, спускавшееся с холма напротив, Тая занервничала. Я сказал, что пока еще безопасно, что они свернут и пойдут по руслу. Что отсюда хорошие снимки… Но она уже быстро взбиралась по склону, сказав, что подождет меня наверху. Слоны, как я и предполагал, свернули, хотя и подошли довольно близко. Выключил камеру, ищу ее, зову – тишина. Густые дебри, черные овраги, солнце садится. Вышел на дорогу. Пустынно. Добежал до хутора, и там ее нет. Спустился к тем женщинам-рыбачкам, говорю им, используя те немногие слова, которые знал на тамильском: слон, там, женщина, нету, идем, идем! Они побежали со мной вдоль речки, быстрей меня, прыгая с камня на камень. Нету. Снова поднялся по склону, заглядывал в каждый овраг, лез сквозь заросли в ямы. Уже темнело. Что можно было думать? Упала, скатилась в один из оврагов, насмерть? Но вроде я все уже осмотрел. Или не все? Змея? Но у нее было бы около получаса жизни, она бы звала или попыталась бы дойти до меня. Смотря куда укус, смотря куда. Представил себе, что с ветки дерева, в лицо. Черт, черт… Или ткнулась глазом в колючую ветку, сук, такие заросли тут… Или виском… Совсем стемнело, ничего не видно уже. Поднялся на дорогу, дошел до хутора, спрашиваю людей, не понимают. Присел на автобусной остановке. Тишь, темень, пустынная дорога, через час ее совсем перекроют на ночь. Не доходит. Что ее больше нет на свете, не доходит. Лицо ее перед глазами. Лежит в лесу, на спине… На боку, лицом в землю… Не доходит. Что она сказала? Я подожду тебя наверху. Последние ее слова. Наверху. Именно. На том свете. Подожду тебя.