— Что же ты наделал, старый? — спросил я Лобу.

— Право... не ведаю, как это получилось, — ответил он, смутившись. — Тронул я ее плечом, а она, проклятая, взяла да и упала...

В свободном провале стены был виден двор: скамейка на чугунных лапах, роскошная крона липы, полная листьев, но уже по-сентябрьски ветхих, сруб колодца, крашенный густой охрой.

— Может быть, взглянуть на колодезь, товарищ майор?..

— Взгляни...

Но едва Лоба переступил линию калитки, как мужской голос, обрушившийся бог знает с каких высот, упал на наши головы:

— Стай около! Стай! Чине треба, домнуль? Чине треба? (Остановитесь! Что нужно, господин? Что нужно?)

И не успел мой Лоба ответить, как тот же голос произнес:

— Еу сунт Аурел Ионеску! (Я — Аурел Ионеску!)

И хозяин бросил в моего старика вихрь жестоких слов.

— Кто здесь хозяин... я или вы? — неистовствовал Ионеску. — Кто хозяин здесь... я спрашиваю вас? Кто?

Лоба развел руками:

— Скажите ему, товарищ майор... он хозяин.

Я подумал, что настало время вмешаться в спор мне, и двинулся вслед за Лобой. На площадке, возникшей при повороте кирпичной лестницы, стоял долговязый старик в черной ермолке. Он был бледен. Казалось, что его лиловые уши вздрагивают.

— Еу сунт Аурел Ионеску, — сказал он, но уже больше по инерции.

Я поднял руку, стараясь умерить гнев человека в ермолке, но в эту минуту на площадку выбежала женщина в кружевном переднике и, силой втолкнув старика в дом, закрыла дверь.

Лоба печально глядел на поверженную калитку.

— Что же ты ему ничего не сказал, старый? — спросил я.

Лоба охватил грудь, точно защищаясь:

— Да он сорвался, как та кутяка... вся моя румынская фразеология повыскакивала... Что будем делать, товарищ майор?