На другой день я получил приказание оборудовать полевой аэродром на территории, отбитой у немцев. Желая выгадать время, я затребовал у местного коменданта с десяток грузовиков и на одном из них увидел землячка с Кубани. Через неделю аэродром был оборудован, но Лобу я решил не отпускать и тут же сказал ему об этом.

Но, как мне показалось, это не вызвало у него радости. «А зачем я вам? — молвил он негромко. «Виллис» мне не по годам...» Но я настаивал... «Да вы и сами не возьмете, если все обо мне узнаете», — вдруг произнес Лоба. «А я узнавать не буду... Ты мне сам все расскажешь...» — «Сын мой... Лешка Лоба... в плену был у немца».

Мы стояли с Лобой у окраинной хатенки Шандеровки. Большими влажными хлопьями падал снег. Шли машины, расхлестывая озерца талой воды. В степи было уже тепло. Снег заметно потемнел. Весна была не за горами. «У немца...» — говорил Лоба, и слезы скатывались по его бороде и падали на мокрый снег. «Как же это он?» — «Под Киевом... сколько там нашего брата...» — произнес Лоба и махнул рукой.

Из того немногого, что сказал мне в тот раз Лоба, я понял, что сын пробыл в лагере много месяцев и минувшей осенью был вызволен нашими войсками. «Он жив-здоров?» — «Живой, хотя и не совсем здоровый... В госпитале...» — заметил Лоба, еще больше смутившись. «Тогда чего же печалиться?» — «Чего? Я говорю: в плену был, а это нынче... сами знаете».

5

С тех пор прошло полгода, но я ни разу не пожалел, что поступил так. Нелегко старому водить машину (пятьдесят восемь — они все при нем...), но Лоба и виду не подавал, что ему трудно. Его выручал веселый нрав, интерес к новому... Меня трогало, как чувствовали натуру Лобы дети, как тянулись они к старику. Стайка ребят, возбужденно гудящая, возникала вокруг Любы, и в тенистых переулках Умани, и у степного колодца где-нибудь на Буге, и уже здесь, в Румынии, на улочках Ясс. Кстати, как утверждал Лоба, именно румынские ребятишки помогли ему сносно осилить «мудреную здешнюю мову». Лобу иногда самого умиляло, как легко ему дается язык.

«А знаете, товарищ майор, — говорил он мне, — гутарю по-ихнему как бог!» И, почувствовав, что хватил лишнего, замечал: «Ну, не как бог, конечно, а тому румынскому офицерику, что у нас при штабе переводчиком состоял, очка дам!» И уже больше себе, чем остальным: «И откуда у меня эта способность объявилась? Станичники сказывали, что мой дед Игнат Петрович Москалец — это меня по деду Игнатом нарекли — шибко по-черкесски гутарил. Говорят, что когда коня на обмен в аул надо было вести, или там сбрую в серебряном окладе справить, или насчет рубки леса столковаться — мой дед толмачом у казаков был. Может, от него эта способность и мне передалась? Как вы думаете, товарищ майор, может такая способность от деда к внуку перекинуться, может?»