— Находи свою «фынтыну» и тащи воду... Что же больше делать?

— Да я тоже так думаю, — заметил Лоба, бросив недобрый взгляд на дверь особняка, в которую скрылся Ионеску, но с места не сдвинулся.

— Слыхали, что сказал Ионеску: «Кто здесь хозяин?»

— Ну что ж... Нас с тобой он знает мало... Надо щадить его...

— Щадить? Это точно, надо.

3

Впервые я встретил Лобу под Корсунью. Если вы бывали в тех местах, то знаете, что корсуньской степи свойственно нечто особенное. Так же, как под Полтавой или Винницей она безбрежна и ясна, как может быть бесконечно просторно и полно света разве только море. Но если степь под Винницей и Полтавой похожа на море, потревоженное утренним ветром, то корсуньская степь подобна морю, закипающему под ударами шторма. Ее рассекли отвесно падающие овраги, вздыбили скалы. Да, скалы. Бурые камни, неожиданно вспоровшие землю, выглядели здесь необычно.

Я встретил Лобу в открытой степи по дороге из Шандеровки в Корсунь. Он стоял у такого вот камня и внимательно рассматривал его. У него была темная борода, разделенная стежкой седых волос, и усы лемешком. Меня заинтересовал этот старик в солдатской шинели. «Что нашли — чур, пополам», — заметил я, останавливая машину. «Можете его весь взять, товарищ майор...» — ответил солдат дружелюбно, указывая на камень.

Первый узелок беседы был завязан. Я угостил служивого папиросой, он меня — махрой из кисета, расшитого чьей-то искусной рукой. «Вот гляжу я на этот голыш и и думаю, — сказал солдат, выпуская изо рта облачко дыма. — Никак его водой сюда принесло или из утробы земной вытолкнуло...» — «Не геолог ли вы?» — «Да нет, — сказал солдат, сбивая с кончика папиросы пепел. — Я механик сельский, мастак по тракторам и комбайнам...» — «Вон как! Откуда же, из каких мест?» — «Из станицы Михайловской... Есть такая станица на Кубани...» — «На Кубани? Так ли? А может, на Чамлыке?» — спросил я. Солдат поперхнулся дымом. «А вы почем знаете?» — спросил он. «Знаю». — «Не из наших ли мест?» — «Оттуда». — «А фамилии чьей же будете?» — «Маховицких...» — «Маховицких? Так это же наши коренные! Какого же Маховицкого... Петра? Того я не знал, но это не беда... Главное, наш житель — кубанский. Значит, Маховицкий?»

Как я узнал, солдат только что выписался из госпиталя и добирался до Шандеровки в надежде получить «коня». «Там, говорят, машин немецких что соломы». Нам было по пути. Я усадил солдата рядом с собой, втайне надеясь поговорить с ним. Я не ошибся: служивый оказался интересным человеком. Темой его рассказов неизменно была Кубань, раздолье ее полей.