— Слыхал... А у него, у Апро, и семья есть?
— Есть. Сына чахотка спалила еще до войны, а внук живой. Восемнадцать годов парню.
— С дедом или на селе?
— Под Дебреценом.
— Чего там?
— В армии Хорти...
— Вон он: солдат Коммуны мадьярской, побратим Бела Куна, а внука отдал Хорти...
— Тут, видно, дело не простое...
Лоба достает перочинный нож в перламутровой оправе и настороженно оглядывается по сторонам — когда Лоба волнуется, он должен дать работу рукам. Подле лежит лоскуток толстой ременной кожи. Лоба пробует, как режет нож.
— А откуда твой Петер знает Ионеску?
— Давеча электрическую плитку доктору прилаживал, ноги у доктора зябнут — холодно.
— Ну, и как Ионеску... нас с тобой иногда не вспоминает?
— Вспоминает. Так прямо и сказал: «Слыхал, Петер, русские сломали у меня калитку? На первый раз я с ними крупно поговорил. Еще раз полезут — возьму мушкет и стрелять буду. Весь город разбужу, всех на ноги поставлю. Пусть все знают, как нас притесняют, как мы страдаем». Петер говорит, что тот Ионеску и в самом деле может пальнуть. У него этот мушкет на стене висит, такой, с фитильным замком. Ему, этому мушкету, вместе с Ионеску лет триста будет. Вот диво... И не гадал, что приду в Европу и буду воевать с теми... с мушкетерами.
— Смейся, смейся, — подзадоривал я Лобу, — вот он зарядит тот мушкет и ахнет, тогда улыбнешься...
А Лоба смеется пуще прежнего.
— Но я тоже не промах, товарищ майор, — говорит он. — У моей хозяйки бердан есть, если его зарядить черным перцем — всю жизнь будешь чихать на здоровье...
— Как бы та хозяйка чихать тебя не заставила, Лоба...
— Нет, у меня с ней лад...