У Лобы всегда полны карманы писем: от сына, от племяшей, от внука. Больше от внука. Серега — так зовут внука — любимец Лобы. «Серега всем нам очка даст, — говорил Лоба. — Десятый год малому, а инструмент подобрал не хуже, чем у отца, а то и деда. Кем будет Серега — вот вопрос. Батько мой был кузнец, сам я — механик. Лешка — инженер, а Сереге кем быть? Директором «Сельмаша» в Ростове! Правда, это только солдаты в баню затылок в затылок ходят, только у них в струнку да по линейке получается, а в жизни это похитрее, в жизни все кренделем, кренделем. А все-таки чем черт не шутит! Может, и в директора попереть!»

Иной раз и взгрустнет Лоба: «За полдник солнце перевалило — к старости дело пошло...» — «Что так?» — «Все Серегу вспоминаю, а про Лешу — не дюже... А что Серега? Он на теплой печке у бабки, а Лешка — в пекле. Вот по ком сердце должно тревожиться, а оно спокойно». — «А почему же так?» — «А все потому же: за полдник солнце перевалило... К старости дело пошло. А старику внучек ближе... так уж нехитро устроен человек».

Но Лоба был к себе несправедлив: сына он любил, хотя и иной любовью, чем внука, — скрытой, нещедрой на ласковое слово. Как-то осенью сорок четвертого, когда ожесточились бои за Дебрецен, на степной дороге остановил нашу машину солдат в пыльных сапогах и повел Лобу прочь от большака, на проселок, — там сиротливо стояла полуторка. Я не знаю, какое слово сказал служивый моему старику, но не успел я опомниться, как Лоба перетащил на полуторку два бачка с бензином и мешок с хлебом. «Дружка встретил?» — спросил я. «Да нет, — недовольно отвел мой вопрос Лоба. — Первый раз вижу...» — «Что же так расщедрился? Небось из Венгрии служивый?» — «Оттуда», — молвил Лоба и взглянул на меня тихо.

Мне был так понятен этот взгляд. В солдате, повстречавшемся на степной дороге, старик видел сына. Я не знаю, что сказал моему старику тот служивый, но только всю дорогу от Плоешти до Бряз Лоба молчал.

7

Итак, Аурел Ионеску потребовал нашего ухода.

Мы остались... Не уходить же нам лишь потому, что мы не пришлись по душе Ионеску... Минула неделя. Как-то под вечер я заглянул в гараж к Лобе. Он только что пришел с двумя цебарками, в которых тяжело колыхалась колодезная вода.

— Как соседи поживают? — спросил я Лобу, указывая на зашторенные окна особняка.

— Здоровы. Только вот невестка в Сучаву выехала...

— В Сучаву? Да откуда известно? — остановил я Лобу, который, взяв ведро, направился в соседний двор.

— Я и не знаю, как вам все это объяснить. — Лоба на минуту опустил ведро. — Познакомился я давеча с плотником здешним. Фамилия Апро, а имя совсем наше русское — Петр, а если по-венгерски, то Петер. Тут кругом его работа: и ледники, и сараи, и гаражи. Но Апро не только плотник — он на все руки мастак: и рубить, и лудить. Да, может быть, вы видели его: высокий такой. Он сказывает, что у них в селе, что под Сегедом на Тисе, короче двух с половиной аршин и мужика нет. Может, потому, что он из тех мест происходит, он и по-русски говорит здорово — Русь закарпатская рядом. Он, Апро, друг наш — солдат мадьярской Коммуны в девятнадцатом!.. Побратим Бела Куна!.. Слыхали такого?