— Я не знаю, о чем вы говорили прежде. Достаточно того, что я услышал вчера вечером, вполне достаточно, чтобы разбить мое сердце.
— О папа!
— Да, это так, дитя мое! Ты знаешь, как я заботился о тебе, как я тебя лелеял, как нежно я тебя люблю!
— О папа!
— Да, Бланш, ты была мне дорога так же, как твоя мать: единственный человек на земле, который мне близок, и которому по-настоящему близок я. И вот возникло это — чтобы разрушить все мои надежды — то, чему я не могу поверить!
Грудь девочки судорожно поднималась и опускалась, крупные слезы обильно текли по щекам.
— Папа, прости меня! Прости меня! — только и сумела выговорить она, не в силах остановить рыдания.
— Скажи мне, — произнес он, не отвечая на это страстное обращение. — Есть что-то, что я хотел бы еще узнать. Ты говорила с… с капитаном Майнардом… вчера вечером, после…
— После чего, папа?
— После того, как ты рассталась с ним там, под деревом?
— Нет, папа, я не говорила с ним.
— Но ты ведь написала ему?
Щеки Бланш Вернон, побледневшие от рыданий, внезапно вновь обрели ярко-пунцовую окраску. Это особенно контрастировало с ее синими глазами, все еще блестевшими от слез.
Сначала это было несогласие и обида за любимого. Теперь это была краска стыда. То, что слышал ее отец под кедром, хоть и было грехом, но она не считала себя за него ответственной. Она всего лишь действовала по велению своего невинного сердца, увлеченного самой благородной из природных страстей.
Но то, что она сделала потом, и что открылось теперь, — было поступком, который она могла контролировать. Она сознавала свою вину, заключавшуюся в непослушании. Она не пыталась отрицать это. Она лишь медлила с ответом, потому что вопрос застал ее врасплох.
— Ты написала ему записку? — сказал отец, слегка изменив форму вопроса.
— Да, написала.
— Я не буду выпытывать, что именно ты ему написала. Зная твою искренность, моя доченька, я уверен, что ты бы мне рассказала. Я только прошу, чтобы ты обещала мне не писать ему больше.
— О папа!
— Обещай мне, что ты больше не будешь ни писать ему, ни видеться с ним.