— Папа, по-моему, Эме серьезно больна: возможно, ей даже хуже, чем мы думаем. Может, сразу ее осмотришь? — высказала свои опасения Молли.

Мистер Гибсон поднялся по лестнице вслед за дочерью. Сквайр тоже пошел, полагая, что исполняет свой долг, и даже испытывая удовлетворение оттого, что преодолел желание остаться с ребенком. Эме лежала в той же позе. Сухие открытые глаза смотрели в стену. Мистер Гибсон что-то спросил, но она не ответила, и он положил пальцы на ее запястье, чтобы проверить пульс, однако прикосновение осталось незамеченным.

— Надо дать ей вина и бульона, — сказал доктор и отправил Молли на кухню.

Попытка заставить выпить лежавшую на боку Эме немного вина закончилась неудачей — вино вытекло на подушку. Мистер Гибсон внезапно встал и вышел, а Молли сжала маленькую безжизненную руку. Сквайр стоял рядом в молчаливом горе, тронутый бедственным состоянием такого молодого и, должно быть, еще недавно полного жизни и горячо любимого создания.

Вскоре доктор вернулся, шагая через две ступеньки, с полусонным ребенком на руках, и не усомнился разбудить малыша, чтобы тот заплакал. Взгляд доктора сосредоточился на лежащей фигуре. Услышав детский плач, Эме вздрогнула, а когда мальчика положили рядом, ей за спину, и он начал подбираться ближе, повернулась, обняла его, прижала к себе и начала ласково успокаивать.

Прежде чем Эме снова утратила способность к восприятию, мистер Гибсон обратился к ней по-французски. Идею подал малыш, который то и дело повторял: «Maman» [52]. Затуманенному сознанию бедняжки родной язык оставался более понятным, а главное — хотя доктор этого не знал, — только так она воспринимала руководства к действию.

Поначалу мистер Гибсон говорил по-французски скованно, но постепенно набирал уверенность, побуждал Эме к коротким ответам, затем к более пространным высказываниям, и время от времени вливал в рот каплю вина, пока не принесли более существенной пищи. Молли удивилась тихому, спокойному, сочувственному голосу отца, хотя и не смогла уловить значение быстро произносимых слов.

Через некоторое время, когда мистер Гибсон исполнил свою миссию и все снова собрались внизу, он поведал о путешествии Эме кое-что новое. Спешка, действие вопреки запрету, тревога за мужа, бессонница, дорожная усталость не очень способствовали ожидавшему в конце пути потрясению, и доктор всерьез беспокоился о душевном здоровье Эме, тем более что ее ответы на вопросы отличались странной непоследовательностью: казалось, она с трудом осознает происходящее. Мистер Гибсон боялся развития серьезного недуга и в ту ночь задержался допоздна, чтобы обсудить с Молли и сквайром множество важных вопросов. Единственное, что утешало в состоянии Эме, это вероятность полного бесчувствия завтра, в день похорон. Измученный противоречивыми чувствами, сквайр оказался не в состоянии заглянуть дальше испытаний ближайших двенадцати часов. Он сидел, обхватив голову ладонями, отказывался лечь спать и даже не хотел думать о внуке, еще три часа назад вызывавшем нежную привязанность. Мистер Гибсон проинструктировал одну из горничных относительно ухода за миссис Осборн Хемли и решительно отправил Молли в постель, а когда та попыталась доказать необходимость ночного дежурства, строго заключил: