— Отпустите меня. Оставьте одну, — выдавила наконец несчастная.

С помощью служанки Молли отнесла гостью в самую лучшую спальню, уложила на кровать и притенила без того тусклый свет. Эме не пыталась ей помочь, но и не сопротивлялась, и сама больше походила на труп. Однако, уже собираясь выйти, чтобы принять дежурство за дверью, Молли не столько услышала, сколько почувствовала:

— Еда… хлеб и молоко ребенку.

Когда ей самой принесли поесть, она молча отвернулась к стене. В спешке ребенка оставили с Робинсоном и сквайром. По какой-то неизвестной причине мальчика пугал краснолицый Робинсон с хриплым голосом, и он тянулся к деду, словно чувствовал родную кровь. Когда Молли спустилась в гостиную, сквайр уже заботливо кормил внука и выглядел более умиротворенным, чем во все предыдущие дни. Время от времени малыш переставал есть и неприязненно косился на дворецкого или начинал хныкать, забавляя старого слугу и доставляя радость деду.

— Эме пришла в себя, но отказывается от еды и питья, даже не плачет, — сообщила Молли, не дожидаясь реакции, так как сквайр ни на кого не обращал внимания, занятый исключительно внуком.

Робинсон поделился новостями:

— Дик Хейворд, коридорный из «Хемли Армс», сказал, что дилижанс, на котором она приехала, отправился из Лондона в пять утра. Пассажиры заметили, что по пути она много плакала — думала, никто не замечает, — и ничего не ела, только кормила ребенка.

— Она измучена. Пусть отдохнет, — постановил сквайр. — Кажется, этот славный парнишка не прочь поспать у меня на руках. Да благословит его Господь!

Молли тем временем выскользнула из комнаты и отправила посыльного в Холлингфорд с запиской для отца. Сердце тянулось к несчастной незнакомке, и она не знала, что делать дальше.

Время от времени она поднималась, чтобы взглянуть на девушку вряд ли старше ее, лежавшую с открытыми глазами, но совершенно неподвижно — как мертвая, бережно укрывала и старалась, чтобы ее сочувственное внимание не было назойливым. Ничего больше для нее она сделать не могла. Сквайр всецело занялся ребенком, однако нежность Молли адресовалась бедной вдове, хотя это и не значит, что она не восхищалась крепким, здоровым, сообразительным мальчиком, которого явно нежно любили и о котором тщательно заботились. Спустя некоторое время сквайр шепотом заметил:

— Она не похожа на француженку. Правда, Молли?

— Не знаю, никогда не видела француженок, но говорят, что Синтия — одна из них.

— И вовсе не выглядит гувернанткой, правда? О Синтии говорить не станем, раз она так обошлась с моим Роджером. Я уже начал было думать, как им помочь поскорее пожениться и стать счастливыми, но тут пришло это письмо! Никогда не видел в мисс Киркпатрик свою невестку, однако готов был принять как супругу сына. Но слава богу, все кончилось, и незачем о ней вспоминать. Возможно, она действительно больше француженка, чем англичанка. А эта бедная девочка кажется мне благородной. Надеюсь, у нее есть родственники. Ей ведь лет двадцать, не больше, а я-то думал, что она старше моего бедного мальчика!