— А теперь, — говорила Анночка торопливо, — ты, Петя, иди. А то увидят, боюсь.

Петя проводил ее, не помня себя, еще несколько шагов, вернулся в лавку и, еле дождавшись вечера, стал сторожить на углу. И как только скрипнула калитка, и появилась фигурка в серой шапочке, так точно отшибло у него память. Подошел к ней, взял ее за руку, и из глаз брызнули слезы.

Шли они по пустынной улице, которая выходила прямо в мелкий ельник, было уже темно, только от талого снега шел еще блеск, смотрели друг на друга и не знали, что сказать. В самом конце стояли там старые срубы, одним боком упирались в пустой огород. Зашли они, сами не зная, как, туда, и лежали там, на прелых щепках, три мокрых бревна. Анночка опустилась на них, закрыла руками лицо и начала плакать. Петя встал рядом и стукался головой о срубы.

Что тут было говорить? Видно было все. Пете надо еще в солдаты, служить придется три года, кондитер же и человек хороший, и жених не плохой, а отец как упрется на чем, так его и не сдвинешь. И маменька тоже уговаривает, что две младшие сестры подрастают и тоже заневестятся скоро.

— Петя, Петя!.. — твердила, всхлипывая, Анночка, — зачем я тебя полюбила!

И Петя понял, что поделать ничего нельзя, перестал стучать о срубы головой и сказал:

— Так-таки за кондитера и пойдешь?

Анночка опрокинулась на бревна спиной, забила руками и закричала:

— Не пойду. Не хочу! — и начала громко рыдать. — Одного тебя, Петичка, люблю, — твердила она, прижимаясь к нему. — Ни за кого не пойду. Пусть сестры выходят, а я тебя буду ждать.

Целуя ее, Петя позабыл все — и солдатчину, и мамашу, и поездку, и они обнимались, пока Анночка не спохватилась.

— Ой, сколько времени-то, погляди! — и, испугавшись, заторопилась: — Надо идти, надо идти!..

— Так будешь ждать? — спрашивал Петя, глядя ей в глаза.

— Буду ждать! — закидывая назад голову, твердила она. — Пусть, что хотят, то и делают. Буду ждать.

Петя шел домой, бодро ступая по грязи, и думал:

— А может, и не выйду в груди. Тогда наплевать на все, уговорю мамашу и сейчас же женюсь.

На следующий день, когда он сидел уже в санях, мамаша кричала ему:

— Смотри же, Петр, в Нижнем-то не чуди. Там не наш город. Остерегись. Больно, ведь, батюшко, хорош бываешь, как вожжа захлестнет тебе под хвост.

— Да что вы, мамаша! — солидно отвечал Петя. — Не беспокойтесь же. Не в первый же раз.

— Да уж такое ты нещетко, что каждый раз за тебя сердце болит. Скажи Сереженьке-то, чтобы присмотрел за тобой.

Сереженька был его старший брат. Он служил в Нижнем в банке, и был важной шишкой, не то, что Петя, который, не захотев учиться, так и остался уездным купцом.