А Петя никак не мог понять, за чем в мире несправедливость? Анночка его любит, и он ее любит. Зачем же им страдать? Хватал дядю Степана за ворот, пригибал его к земле и кричал:

— Хочу справедливости! Чтобы всем было хорошо. Стану революционером. Жизнь за это отдам.

Возвращаясь домой, встретил пьяного мужика, пошел, обнявшись с ним, по улице, целовал его и кричал, что умрет за народ, пока не выбежала мамаша и не стала трясти его за волосы и колотить по спине палкой. А он только плакал и твердил:

— Еще, мамаша, еще! Хорошенько. Я подлец. Обидел ее, а она страдает.

Потом он решил умереть. Полезли они — он, Алексеич, дядя Степан, который не отставал уже теперь ни на шаг, и еще кто-то — уж не помнил даже, кто, на колокольню звонить. Добрались до площадки, взялся Петя за веревку от большого колокола, остальные за средние и малые — пошел частый перезвон, а он раскачает, да как ударит — так по всему миру гул и пойдет. Звонил, звонил, взглянул, — увидел синее небо, на нем белых голубей, реку, за рекой лес — весело, хорошо! Подумал, что с Анночкой покончено навсегда, хватил изо всех сил железным языком в медный бок, крикнул:

— Прощайте, братцы! Не поминайте лихом! — и кинулся к решетке, чтобы прыгнуть вниз.

Его ухватили за фалды и потащили с колокольни, а он кричал:

— Пустите меня! Хочу умереть!

Вырвался от них, побежал к реке, разделся, крикнул опять:

— Прощайте, братцы! — и бросился в воду.

Сбежался народ, поехали за ним на лодке — мамаша убивалась на берегу, а он переплыл реку два раза взад и вперед, но только измучился, а утопиться не мог.

V

V

Вскоре после этого Петя пришел в себя — нельзя же пьянствовать всю жизнь. Он проснулся утром на сеновале, огляделся мрачно кругом, счистил с волос сено, сошел вниз и вылил себе из колодца на голову пять ведерок воды. Потом причесал волосы, помолился и чинно сел пить чай. Мамаша принялась, было, стыдить его:

— Давно пора. Поглядел бы в зеркало на харю-то свою, как ее роспил. Чисто леший стал. И в городе-то все над тобой смеются.

Но он сурово прервал:

— Мамаша, не тревожьте меня. А то я, пожалуй, опять запью.

Он решил, что Анночку надо забыть. Чего уж тут? Отрезано, все одно, совсем. С суровым и окаменелым лицом, сидел он в лавке и упрямо гнал все мысли о ней. Но душа его точила слезы, сплетая из этих слез чудесный венок, и чем дальше, тем он сильнее ее любил. Нестерпимо хотел повидать Анночку еще раз, взглянуть в ее светлые глаза и что-то ей сказать, но нарочно ее избегал. Надо забыть.

Но однажды, недели так через две, шел по площади, на которой весной опрокидывал будку — нужно было ему в казначейство зайти, и столкнулся с Анночкой лицом к лицу. Хотел было пройти мимо, но не смог. Остановился, остановилась и она, постояли они так, ничего не говоря — а кругом народ ходит, смотрит на них — и Анночка со стоном сказала: