Два дня дороги в думах об Анночке мелькнули быстро. По приезде начались рассказы брату и дела. Петя ходил по складам, разговаривал с доверенными, выбирал, какой ему был нужен товар, чинно гулял с братом и его женой по улицам, смотрел на народ и думал об Анночке, которая его ждет.

Две недели пролетели, как сон. В среду на Страстной он собрался домой, и как раз через Волгу сделался плохой переезд. Брат уговаривал подождать, но Петя не послушался, поехал и провалился с санями под лед. Выкарабкавшись кое-как, вернулся обледенелый назад, получил воспаление легких и пролежал без памяти, в жару, девять дней.

В конце Пасхальной недели, когда он только, только стал приходить в себя, приносят ему телеграмму: «Выдают насильно. Что делать? Приезжай. Твоя навек Анночка».

Петя вскочил и хотел скакать домой, но к вечеру забормотал и снова впал в бред. Все рвался бежать, кого-то убивать, так что доктор велел его связать. А когда снова пришел в себя, то громко стал плакать и послал Алексеичу телеграмму, чтобы передал Анночке: «Не выходи. Лежу без памяти. Скоро приеду».

Его продержали в постели еще недели две, но, как только позволили, он вскочил худой, как кощей, с провалившимися щеками, сел в тарантас и поскакал.

IV

IV

Мать так и ахнула, увидев, каков он стал, но, не отвечая на ее расспросы, он прямо спросил:

— Мамаша, а у Панкратовых свадьба была? — и когда узнал, что на прошлой неделе была, то, не говоря ни слова, вышел на двор, влез по лестнице на сеновал и уткнулся там лицом в сено.

Сильно волнуясь, мамаша бегала внизу и кричала:

— Петр, а, Петр! Петя. Да сойди же ты вниз. Хоть поешь, с дороги-то. Вот какие ноне дети пошли. Приехал, целый месяц в чужом городе сидел, чуть не умер там, и заместо того, чтобы с матерью поговорить, на сеновал полез.

Но Петя поглядел на нее из сеновальной двери мутными глазами и проговорил:

— Мамаша. Оставьте меня в покое, а то я, пожалуй, удавлюсь.

Он пролежал на сеновале часа три, думал разные мысли. То хотел пойти к кондитеру и убить его. То решал украсть Анночку и убежать с ней в лес. Еще думал пойти ночью к их спальне и повеситься на дереве, чтобы, проснувшись, они увидели его высунутый язык… Но, главное, чувствовал, что Анночка пропала для него навек, что ею теперь владеет, ласкает и целует другой, и это жгло так, что, набив в рот сена, он жевал его и мычал.

К вечеру, однако, он сошел с сеновала, вошел в горницу и сказал матери:

— Ну, мамаша, теперь я конченный человек! Не знаю еще, что, но, должно быть, сделаю что-нибудь.

Потом попросил поесть и начал рассказывать про болезнь, про брата и про дела… Мамаша потеряла голову. Раз по пяти в день она ходила к родственникам и знакомым, пила чай, плакала, советовалась и жаловалась на Петю.