Сигнальщик не шевелился, покуда я не приблизился к нему почти вплотную. Все еще не сводя с меня глаз, он попятился и вскинул руку.

— В каком уединенном месте вы несете службу, — заговорил с ним я. — Оно мгновенно приковало мое внимание! Посетители, верно, бывают здесь нечасто, но редкие их визиты, хотелось бы надеяться, не слишком обременительны? Человек, стоящий перед ним, всю свою жизнь провел в тесных рамках, а теперь, вырвавшись наконец на волю, желает удовлетворить свой недавно пробудившийся интерес к подобным величественным сооружениям.

Примерно с такой речью я обратился к сигнальщику, но дословно не вспомнить: я и без того не слишком хорошо умею завязывать разговор, а тут еще вид моего собеседника не располагал к светским беседам.

Он весьма странно покосился на красный фонарь возле черного входа в туннель, затем с тревогой оглядел все кругом, словно заметил некую пропажу, и, наконец, посмотрел на меня.

По долгу службы ему приходится обслуживать и семафор, не так ли? — спросил я.

Он тихо буркнул:

— А то вы сами не знали!

Когда я вгляделся в его угрюмое лицо и застывший взор, мне в голову пришла чудовищная мысль: то не человек, а дух. Впоследствии я не раз приходил к выводу, что его рассудок мог помутиться от болезни.

Я в, свою очередь, тоже попятился и в ходе этого действия заметил во взгляде сигнальщика опаску или даже страх, отчего мой собственный мигом улетучился и я выдавил улыбку:

— Вы так на меня смотрите, будто я вас пугаю.

— Я все думаю, мог ли видеть вас раньше, — отозвался он.

— Где?

Сигнальщик указал на красный фонарь.

— Там? — переспросил я.

По-прежнему пристально глядя на меня, он ответил утвердительно (не проронив, впрочем, ни звука).

— Но позвольте, дружище, что я мог там делать? Говорю как есть: я там никогда не бывал, можете мне поверить.

— Пожалуй, поверю, — не стал спорить сигнальщик. — Да, поверю.

Дальше разговор потек свободнее, на все мои вопросы он отвечал охотно и взвешенно. Много ли у него здесь дел? Безусловно, ответственность на нем лежит немалая. Сигнальщик должен быть бдителен и пунктуален, однако работы как таковой — то есть физического труда — от него почти не требуется: знай себе переключай сигнал семафора, подрезай фитиль да время от времени поворачивай вон ту железную ручку. Касательно того, что он проводит в полном уединении столько часов (что больше всего меня поразило), его жизнь уже давно вошла в эту колею, и он свыкся с таким распорядком. Он успел выучить здесь иностранный язык, но поскольку осваивал его исключительно по книгам, о произношении имел весьма поверхностное представление. Также он изучал дроби простые и десятичные, даже пробовал взяться за алгебру, но с цифрами у него не ладилось еще со школьной скамьи. Обязан ли он проводить все свое рабочее время в этом стылом узилище, нельзя ли хотя бы иногда выходить из темноты на солнышко? Почему же все зависит от графика движения поездов и иных обстоятельств. Бывает по-разному: то много составов по линии пустят, а то поменьше, — важно учитывать и время суток. В ясную погоду он и впрямь иногда позволяет себе подняться ближе к свету, подальше от подземного сумрака, но там ему приходится без конца и с удвоенным беспокойством прислушиваться к электрическому звонку, что портит ему всякое удовольствие от прогулки.