Он тотчас пожалел о своих словах, однако произнес их, и я не преминул этим воспользоваться.

— Что вас тревожит?

— Это трудно объяснить, сэр. И об этом очень, очень трудно говорить. Но если вы когда-нибудь решите еще раз меня навестить, я попробую.

— Я как раз собирался вам сказать, что хочу прийти снова. Скажите только когда.

— Рано утром я ухожу, но завтра в десять вечера опять заступлю на дежурство, сэр.

— Тогда я приду в одиннадцать.

Он поблагодарил меня и вместе со мной вышел на улицу.

— Я буду освещать вам путь белым фонарем, покуда вы не найдете тропинку, сэр, — произнес он каким-то странным голосом заговорщика. — Только смотрите не окликайте меня с тропинки! И когда подымитесь, тоже!

От того, каким тоном было это сказано, у меня кровь застыла в жилах, но я лишь выдавил:

— Хорошо.

— И завтра, когда придете сюда вечером, не окликайте меня, слышите? Позвольте на прощание задать вам один вопрос: что нынче заставило вас крикнуть: «Эгей! Там, внизу!» — когда вы меня приметили?

— Да бог его знает, — ответил я. — Просто хотел привлечь ваше внимание, вот и крикнул что в голову пришло…

— Однако вы произнесли именно эти слова. И они мне очень хорошо известны.

— Признаю, слова были те самые. Просто увидел внизу вас, вот и все…

— И других причин не было?

— А какие тут могут быть причины?

— Например, вам эти слова подсказала некая сверхъестественная сила — не посещало вас такое чувство?

— Нет.

Он пожелал мне доброй ночи и поднял фонарь. Я зашагал вдоль путей (при этом меня не покидало весьма неприятное ощущение, что сзади приближается поезд) и, наконец, набрел на тропинку. Подъем дался мне значительно легче, чем спуск, и вскоре я без каких-либо приключений добрался до гостиницы.

Решив не изменять данному слову, я ступил на вырубленную в откосе зигзагообразную тропинку ровно в ту минуту, когда далекие часы били одиннадцать. Сигнальщик ждал меня внизу с включенным белым фонарем в руке.