Сигнальщик пригласил меня в свою будку, где имелась печка, письменный столик с журналом, в который ему полагалось вносить определенные записи, телеграфный аппарат с циферблатом и иглами и вышеупомянутый электрический звонок. Понадеявшись, что мои слова его не заденут, я отметил, что он — человек весьма образованный, быть может (опять-таки не в обиду будет сказано), даже слишком образованный для занимаемой им должности. На это он ответил, что примеры подобного несоответствия не столь уж редки и встречаются среди самых разных слоев населения; он слышал, что такое бывает и в работных домах, и в полиции, и даже в последнем прибежище отчаявшихся — армии, а следовательно, не может быть большой редкостью и среди железнодорожников. С трудом верится (он и сам, сидя в этой жалкой каморке, порой не мог поверить), что в юности он студентом изучал натурфилософию и посещал лекции, но потом отбился от рук, натворил дел, низко пал и не сумел подняться. На судьбу он не жаловался: что посеял, то и пожинает, — а сеять заново уж поздно.

Все, что я вам вкратце пересказал, сигнальщик поведал спокойно и ровно, мрачно поглядывая то на огонь в печке, то на меня. Время от времени он говорил мне «сэр» — особенно когда рассказывал о своей юности, — как бы давая понять, что он всего лишь сигнальщик и никем другим себя не мнит. Несколько раз его вызывали, он читал сообщения и передавал ответ. Однажды ему пришлось выйти за дверь, показать флаг проходившему поезду и обменяться парой слов с машинистом. Я отметил, с каким удивительным тщанием он выполнял свои обязанности: бросал рассказ на полуслове и молчал до тех пор, покуда не кончал дело.

Словом, я мог бы прийти к выводу, что человек этот как нельзя лучше подходит для занимаемой должности, если бы не одно обстоятельство: за это время он дважды прерывал речь, бледнел, поворачивался к звонку, хотя тот и не думал звонить, открывал дверь каморки (ее он держал закрытой, дабы не пускать внутрь вредную для здоровья подземную сырость) и долго смотрел на красный фонарь у входа в туннель. После сигнальщик возвращался к огню с тем же непостижимым выражением лица, которое я приметил, но не сумел назвать ранее, когда нас разделяло куда большее расстояние.

И вот, поднимаясь, я сказал:

— Вам почти удалось меня убедить, что я наконец повстречал довольного жизнью человека.

Не скрою: я нарочно так сказал, чтобы вызвать его на откровенность.

— Раньше так оно и было, — ответил он тем же тихим голосом, каким говорил поначалу, — но теперь мне худо, сэр, очень худо.