— Каролина! Что случилось?

— Ох, Баттиста! Ох ты боже мой! Госпожа пропала!

— Пропала?

— Да, исчезла с утра. — Сказала мне, когда господин ускакал на прогулку, чтобы я к ней не заходила: она-де устала, так как не спала всю ночь (мучилась болью), поэтому останется в постели. Встанет, когда почувствует себя лучше. И вот исчезла!.. Господин вернулся, взломали дверь, а ее нет! Моя красивая, добрая, самая лучшая на свете госпожа!

Милая девочка так плакала, и металась, и все на себе рвала, что я не мог бы с ней совладать, если бы она не упала в обморок мне на руки точно подстреленная. Господин вернулся, но совсем не тот, каким я знал его раньше: и лицом, и осанкой, и голосом он был так же мало похож на себя, как я на него. Он усадил меня в карету (маленькую Каролину я уложил в гостинице в постель и оставил на женскую прислугу), и мы помчались во мраке по унылой Кампанье. Когда рассвело и мы остановились у какого-то жалкого почтового двора, оказалось, что лошади все в разгоне — наняты еще за двенадцать часов до того и разосланы в разных направлениях. И заметьте — не кем-нибудь, а синьором Делломброй, который проезжал тут в карете с забившейся в угол перепуганной англичанкой.

Насколько я знаю (добавил проводник-генуэзец, глубоко переведя дыхание), так никогда и не удалось напасть на ее след дальше того места. Мне больше ничего не известно, кроме того, что она исчезла, ушла в бесславное забвение, бок о бок с человеком, чье лицо, явившееся ей во сне, так ее страшило.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил с торжеством проводник-немец. — Дух? Тут дух ни при чем! А вот послушайте, что сейчас расскажу вам я: вряд ли тогда скажете, что духи тут ни при чем.

Случилось так, что получил я место при одном английском джентльмене, старом холостяке, собравшемся в путешествие по моей родной стране, по моему дорогому отечеству. Это был купец и вел дела с Германией, немного знал немецкий язык, а в детстве даже жил там, но с тех пор не ездил туда, как я понял, этак лет шестьдесят.

Звали его Джеймс, и был у него брат-близнец Джон, тоже холостяк. Братья были очень друг к другу привязаны, дело вели сообща, имели контору на Гудменс-Филдс, но жили врозь: мистер Джеймс в Лондоне, на Поленд-стрит, как свернешь за угол с Оксфорд-стрит, а мистер Джон — за городом, в Эппинг-Форесте.

Мы с мистером Джеймсом должны были выехать в Германию примерно через неделю: точный день он собирался назначить по ходу дела. Мистер Джон приехал к нам на Поленд-стрит (там же поселили и меня), с намерением прожить эту последнюю неделю с мистером Джеймсом, но на второй день почувствовал недомогание и решил вернуться домой, под опеку экономки. Старуха знала, как за ним ухаживать. Он не думал, что это что-то серьезное, и надеялся увидеться с братом до его отъезда. Если же будет чувствовать себя не настолько хорошо, то брат сам приедет попрощаться: не так уж и далеко.