Запертая в уединенном имении вдали от всего человечества и вынужденная вновь и вновь в одиночку, не зная отдыха, выходить на бой, она поняла, что все сводится к одному: в этой битве погибнет либо он, либо она. Он тоже отдавал себе в этом отчет, поэтому направил все силы на то, чтобы окончательно сломить ее и без того слабый дух. Час за часом он сжимал руку жены, так что рука в этом месте чернела, и заклинал: «Умри!»

Все было кончено одним ветреным утром, перед рассветом: вроде бы полпятого, — но забытые на столике часы остановились, поэтому он не мог сказать наверняка. Ночью жена внезапно вырвалась из его хватки и закричала так громко, истошно — впервые себе такое позволила, — что ему пришлось зажать ей рот. После этого она забилась в свой угол и там затихла; он оставил ее и вновь устроился в кресле, скрестив руки на груди и сдвинув брови.

Став еще бледнее в бледном свете, еще бесцветнее в свинцовых предрассветных сумерках, она вдруг поползла к нему, стелясь по полу, помогая себе слабой нетвердой рукой: белые волосы и платье всклокочены, во взгляде — безумие.

— О, простите меня, заклинаю! Я сделаю все, что прикажете. О, сэр, умоляю, скажите, что я могу жить!

— Умри!

— Вы твердо это решили? Нет и не будет мне пощады?

— Умри!

Ее большие глаза распахнулись еще шире от потрясения и страха, потрясение и страх сменились укором, укор — пустотой. Дело было сделано. Он не сразу это понял: ему сперва показалось, что утреннее солнце решило украсить ее волосы драгоценными каменьями (стоя над ней, он разглядел среди светлых прядей крошечные бриллианты, изумруды и рубины), — а потом поднял ее тело и уложил в постель.

Вскоре ее предали земле. С обеими женщинами было покончено, и он наконец получил свою компенсацию. А потом задумал отправиться в путешествие, но не затем, чтобы попусту сорить деньгами: человек он был расчетливый и деньги любил, как ничто другое на свете, просто угрюмый дом ему осточертел и он захотел избавиться от него раз и навсегда.

Дом, впрочем, стоил денег, а деньгами не разбрасываются. Он решил сперва его продать, а потом уж уехать. Чтобы придать своим владениям благопристойный вид и выручить за него побольше денег, он нанял несколько работников: привести в порядок запущенный сад, срубить погибшие деревья, подстричь плющ, который оплел окна и фронтон, почистить дорожки, по колено заросшие сорной травой.

Он и сам трудился в саду, причем, в отличие от работников, не зная отдыха. Как-то раз, осенним вечером, когда невеста уже пять недель как отдала Богу душу, вооружившись ножом-секачом, он даже остался работать один, но быстро темнело и пришлось прерваться на ночь.