Наутро хозяин дома обнаружил, что за ним устроили слежку и он не может и шагу ступить без ведома полицейских. Не прошло и недели, как его арестовали. Следователи постепенно выясняли обстоятельства убийства: с отчаянной злонамеренностью и ужасающей находчивостью, — но, так уж ущербно наше правосудие, его обвинили не только в убийстве юноши, но и в отравлении невесты! Его, столь тщательно и дотошно избегавшего рисковать из-за нее даже волоском со своей головы! Его, собственными глазами видевшего, как она умерла от слабости духа!

Присяжные долго спорили, за какое из преступлений он должен понести наказание в первую очередь и сколь суровое. В конце концов выбрали настоящее, и судья вынес смертный приговор. Кровожадные сволочи! Да они признали бы его вину в чем угодно, лишь бы отнять у него жизнь!

Деньги его не спасли, и он был повешен.

Я и есть Он — это меня повесили на стене Ланкастерского замка лицом к стене ровно сто лет назад!

Услышав это ужасающее заявление, мистер Гудчайлд попытался встать и закричать, однако две огненные ленты, протянувшиеся из глаз старика к его собственным глазам, пригвоздили его к креслу и он не смог произнести ни звука. Впрочем, слух его оставался острым, он слышал, как часы пробили два часа ночи, и тут же перед ним предстали два старика!

Глаза каждого из них были соединены с его глазами огненными лентами. Старики были точной копией друг друга, обращались к Гудчайлду одновременно, одинаково скрежетали зубами, одинаково раздували ноздри и смотрели одинаково испытующе. Два старика, не отличимые друг от друга, одинаково странного вида, причем копия ничуть не бледнее оригинала: второй казался таким же настоящим, как первый.

— В котором часу вы прибыли вчера в этот дом? — спросили старики.

— В шесть.

— И на лестнице было шесть стариков!

Когда мистер Гудчайлд отер пот со лба — вернее, попытался, — старики продолжали вещать одним голосом, причем о себе говорили в единственном числе.

— Меня анатомировали, но, не успели врачи собрать и подвесить мой скелет на крюк, как по городу пронесся слух, что в спальне невесты живет привидение. Да, люди не врали — то был я.

Вернее, мы. Мы с моей невестой. Я сидел в кресле у камина, а она, белая как снег, ползла ко мне, стелясь по полу. Только говорить я больше не мог, а она без устали, от полуночи и до рассвета твердила мне одно слово: «Живи!»

Юноша тоже там был: на дереве за окном, — то появлялся, то исчезал в лунном свете, когда ветви прогибались под его тяжестью. С тех пор он так и сидит там, подсматривает за моими страданиями — является мне урывками, мимолетно, в игре бледного света и серых теней, с непокрытой головой и торчащим из нее секачом.