Глава III

Глава III

Назавтра вечером, в час сбора гостей, указанный в приглашениях на бал-маскарад, Фабио еще не покинул своего дворца, а черное домино еще лежало на столе, нетронутое и забытое. Задерживался он не потому, что оставил намерение ехать во дворец Мелани. Твердая решимость быть на балу осталась непоколебимой, и все же Фабио все оттягивал и оттягивал момент отъезда, сам не зная почему. Словно бы некие неведомые силы удерживали его в стенах опустевшего дворца. Будто к огромному, безлюдному, тихому дворцу в ту ночь вернулась колдовская притягательность, утраченная в миг смерти его хозяйки.

Фабио вышел из своих комнат и заглянул в детскую, где спала в колыбельке его малютка-дочь. Он долго сидел и смотрел на нее, молча и с нежностью вспоминая минувшие дни, а затем вернулся к себе. После визита в комнату дочери на него внезапно нахлынуло одиночество, однако он не попытался развеять грусть, даже отправившись на бал. Вместо этого он спустился в кабинет, зажег лампу на письменном столе, после чего открыл секретер и достал из ящика письмо, которое написала ему Нанина. Не в первый раз внезапное чувство одиночества необъяснимым образом напоминало ему о письме юной швеи.

Он медленно перечитал письмо и потом долго держал его в руке раскрытым. «У меня есть все — молодость, титул, богатство, — печально думал он. — Все, к чему стремятся в этом мире. И все же, стоит мне задуматься, есть ли на свете человек, который любит меня по-настоящему искренне, я могу вспомнить только одного — нищую девочку, написавшую эти строки из преданности мне!»

Перед ним все живее представали давние воспоминания о первом знакомстве с Наниной, о первом дне, когда она позировала ему в мастерской Луки Ломи, о его первом визите в чистенькую комнатушку в проулке. Полностью поглощенный этими мыслями, Фабио сидел и рассеянно рисовал пером на листках писчей бумаги, лежавшей перед ним, какие-то линии и закорючки, фрагменты орнаментов, наброски когда-то задуманных скульптур — и вдруг пламя в его лампе замерцало, заставив его встряхнуться и вспомнить о насущных делах.

Он посмотрел на карманные часы. Близилась полночь.

Это открытие наконец напомнило ему, что пора поспешить с отъездом. Через несколько минут он уже спешил на бал — в маске и домино.

Когда он добрался до дворца Мелани, часть увеселений уже осталась позади. Отзвучала игрушечная симфония, завершились шутовские пляски, сопровождавшиеся взрывами хохота, и теперь гости по большей части восстанавливали силы в аркадских беседках, подкрепляясь перед новыми танцами, в которых должны были участвовать все гости. Маркиз Мелани в соответствии со своей репутацией чудака поделил две комнаты в античном стиле, где подавали угощение, на «легкое» и «тяжелое» отделения. К первому относились фрукты, пирожные, сладости, салаты и безобидные напитки, а крепкие вина и сытные блюда подавали во втором. Согласно распоряжению маркиза, перед началом бала тридцать пастушек распределили по комнатам поровну. Однако, когда гости стали все увереннее перетекать в сторону «тяжелого отделения», десять пастушек, приписанные к «легкому», получили приказ прислуживать большинству гостей, которых жажда и голод одолели настолько, что лимонад и пирожные уже не помогали. В числе пяти девушек, оставшихся в комнате с легкими закусками, была и Нанина. Дворецкий сразу понял, что новизна положения не на шутку пугает ее, и мудро предположил, что, если он поставит ее туда, где особенно людно и шумно, от нее не просто не будет толку — она еще и помешает своим более опытным и уверенным в себе товаркам.