— Как же я рада, что ты его купил!

— И у такого портного, да, — отозвался Калеб. — Модного портного. Оно для меня слишком хорошо.

Слепая оторвалась от работы и радостно засмеялась.

— «Слишком хорошо», отец! Что же может быть для тебя слишком хорошо?

— Я даже немного стыжусь его носить. — Калеб смотрел, как засияло ее лицо. — Нет, правда. Когда слышу вокруг: «Смотри, какой франт!» — не знаю, куда деваться. И нищий… Он все не отставал вчера вечером. Я сказал ему, что такой же, как все. А он: «Нет, ваша честь! Что вы такое говорите?» Мне было стыдно, право. Такое ощущение, что я не имею права его носить.

Счастливица Слепая; как весело ей стало, как хорошо!

Девушка стиснула руки.

— Я вижу тебя, отец. Так ясно, как если бы у меня были глаза — хотя, когда ты рядом со мной, мне других глаз и не надо. Синее пальто…

— Ярко-синее, — поправил Калеб.

— Да! Да! Ярко-синее! — воскликнула девушка, поднимая лучистое лицо. — Цвет благословенных небес, я помню! Ты мне о нем рассказывал! Ярко-синее пальто…

— Нигде не жмет, не давит.

Слепая девушка радостно рассмеялась.

— Не жмет и не давит! И в этом пальто ты, милый отец, с веселым взглядом, улыбающийся, как легко ты шагаешь, какие у тебя темные волосы — ты выглядишь так молодо и привлекательно!

— Хватит, хватит, — сказал Калеб. — Я сейчас загоржусь.

Девушка ликующе указала на него.

— Ты уже гордишься, отец! Я же тебя знаю! Ха-ха-ха! Я тебя раскусила, видишь?

Как же отличалась сцена, которую рисовал ее разум, от той, что видел Калеб! Она говорила о его бодрой походке, — и была права. В течение всех этих лет он ни разу не пересек порог дома медленно или спотыкаясь; ее слух различал всегда только оживленную, уверенную поступь; как бы тяжело ни было у него на сердце, он не забывал шагать легко и весело, вселяя в нее мужество и отвагу!

Только Богу известно доподлинно, — однако я полагаю, что некоторая странность в поведении Калеба проистекала из-за такой двойственности восприятия (двойственности, на которую он решился во имя любви к слепой дочери), — как же было этому маленькому человечку не испытывать замешательства после многолетних упорных трудов по разрушению собственной личности и всего, что хотя бы как-то могло ее сохранить.

— Ну, вот. — Калеб отошел на пару шагов, чтобы оценить работу. — Похож на настоящий, как медная монета на серебро. Жалко, что здесь просто фасад. Вот если бы внутри была лестница и оттуда двери вели в комнаты. Это худшее в моем ремесле: я вечно сам себя сбиваю с толку и сам же обманываюсь.

— Ты говоришь так тихо, отец. Ты не устал?