— Устал? — с живостью переспросил отец. — Да от чего же мне уставать, Берта? Я никогда не устаю. Что это вообще такое?

Чтобы придать больше веса своим словам, он сделал усилие, стараясь не подражать невольно двум фигуркам на каминной полке, зевающим и потягивающимся, которые представляли собой воплощение слабости, утомления и усталости, и замычал песенку. Это была застольная песня, что-то про «искристую чашу». Он пел ее лихим разухабистым голосом, и оттого лицо его становилось еще более утомленным, и более отрешенным и измученным, чем обычно.

В дверь просунулась голова Тэклтона.

— Что это, ты поешь? Давай-давай. Я-то петь не умею.

Никто никогда его бы в этом даже и не заподозрил. Лицо Тэклтона никак нельзя было назвать вдохновенным, во всех смыслах этого слова.

— Песенки. Вот я себе их позволить не могу. Очень рад, что ты можешь. Надеюсь, что работу ты тоже можешь себе позволить. Едва ли хватит времени и на то и на другое, а?

— Если бы ты только видела, Берта, как он мне подмигивает, — прошептал Калеб. — Ну такой шутник! Если его не знать, наверняка примешь за чистую монету, ведь верно?

Слепая девушка улыбнулась и кивнула.

— Говорят, если певчая птичка отказывается петь, ее надо заставить, — проворчал Тэклтон. — А как насчет филина? Он петь не умеет и не должен, — а поет. Спрашивается, можно ли его заставить хоть чем-то заняться?

— Как уморительно он подмигивает! — опять шепнул дочери Калеб. — Ох, не могу!

Берта улыбнулась.

— Всегда такой веселый, такой добродушный!

— А, и ты тут? — произнес Тэклтон. — Бедная дура.

Он и в самом деле считал ее слабоумной; он основывал свою уверенность, — сознательно или нет, сказать не могу, — на том, что она его обожала.

— И раз уж ты здесь, — как дела? — недовольно буркнул Тэклтон.

— О, прекрасно, просто прекрасно! Я ужасно счастлива, — как всегда, когда вы мне этого желаете. Если бы вы могли, вы бы осчастливили весь мир, — вот как меня!

— Бедная дура, — пробормотал Тэклтон. — Ни проблеска разума. Ни проблеска!

Слепая девушка схватила его руку и поцеловала; удержала на миг в своих ладонях, нежно коснулась щекой и отпустила. И в этом действии была такая невыразимая любовь и жаркая благодарность, что Тэклтон спросил куда мягче, чем обычно: