— Уже, — сказал Калеб. — В тот же миг.

— Опиши комнату.

— Да такая же, как обычно, — ответил Калеб. — Простая, но очень уютная. Веселенькие обои на стенах; яркие цветы на посуде; начищенное дерево потолочных балок и панелей ярко блестит; всё жилище дарит ощущение радости и чистоты. Очень милая.

Радость и чистота были в тех местах, докуда могли дотянуться Бертины руки. И нигде больше в этом старом безумном сарае, который так преобразовывался силой воображения Калеба.

Берта тронула его руку.

— На тебе рабочая одежда, и сейчас ты не такой щеголь, как в своем новом красивом пальто?

— Совсем не щеголь. Хотя вполне хорош.

Слепая придвинулась ближе и обняла отца за шею.

— Расскажи мне о Мэй. Она очень красивая?

— О да.

Мэй и впрямь была красивая. Редкий случай для Калеба, когда ему не приходилось полагаться на свое воображение.

Берта произнесла задумчиво:

— У нее темные волосы; темнее, чем мои. Голос нежный и музыкальный, я знаю. Мне нравится его слушать. Фигура…

— Ни одна кукла в этой комнате, — заверил Калеб, — с ней не сравнится. А глаза!

Он замолк. Берта прижалась к нему еще сильнее, обняла крепче: Калеб прекрасно понимал, что это значит.

Он кашлянул; похлопал по руке и снова затянул застольную песню про искристую чашу, свое самое надежное подспорье в подобные тяжкие моменты.

— Наш друг, отец, наш благодетель… Ты ведь знаешь, я никогда не устаю о нем слушать. Разве нет? — поспешно спросила девушка.

— Конечно, конечно, — ответил Калеб, — и с полным основанием.

— О да! — воскликнула Берта с таким пылом, что Калеб так и не решился взглянуть ей в лицо; он опустил глаза, будто слепая дочь могла прочесть там отпечаток его невинной лжи.

— Тогда расскажи мне о нем еще, дорогой отец. Говори, прошу тебя! У него благожелательное, доброе и мягкое лицо. Честное и правдивое, я уверена. Отважное сердце, которое пытается скрыть все свои добродетели за показной грубостью и черствостью, — но они все равно сияют в его глазах.