Завязался крупный разговор. Нас окружили. Все были возбуждены. Появился городовой. Толпа стала на мою сторону.

— Веди их, городовой, в участок, и парня, и старичишку. Они над божьим обычаем надругались. Настаивайте, господин! — кричали мне люди. — Да смотрите сами не оставляйте их с городовым, до самого пристава ведите, а не пойдете сами — их отпустят… Они все, мошенники, заодно… Идите, идите, господин, не бросайте зря такого дела…

Городовой повел старика и парня, а заодно и меня:

— Идемте и вы для показания.

Мы с Клавдией пошли.

Только за Москворецким мостом мне удалось освободиться. К общему удовольствию — и мещанина, и парня, и городового, — я объявил, что «ради такого праздника я прощаю». Старик поклонился:

— Бог вам воздаст за незлобивость.

А городовой получил «на чаек»: от мещанина — гривенник, от Клавдии — двугривенный. Так кончилась наша с Клавдией прогулка. Мы простились.

Дома, встретив меня, Феня всплеснула руками:

— Святители-угодники! Вернулся! Какую королеву упустил, садовая твоя голова, совсем недавно ведь вспорхнула… И уж на что осаниста, краля, чистая краля! Как открыла я ей, входит и сразу: «Как тебя зовут?.. Вот тебе, Федосья, рупь. Адвокатишка-то твой дома?» А я, хоть и рупь мне дали, а гордо отвечаю: «Адвокатишков у нас нет, а есть Николай Лексеич…» — «Он, говорит, и есть адвокатишка». — «Его, говорю, дома нет». — «Ну и лучше, что такая дрянь в доме не залеживается. Веди меня прямо к твоему распрекрасному жильцу». И снимает драгоценную шубу на невиданном меху. «Нету жильца моего, — говорю я, — нету». — «Что ты врешь, кричит, чумазая…» Не успела это я туда-сюда, а она уже бежит… в один покой заглянет, в другой — нету! «А где же его комната?» — спрашивает. Ну, я показала. «Неказисты, говорит, его покои, не пышно живет-поживает. Вот они, говорит, какие это люди. Чудные». Села на стульчик, смотрела, смотрела кругом. И задумалась. Да как оглянется вдруг на меня: «Ты здесь? Чего за мной подглядываешь, чумазая?» Потом поднялась уходить и пристально меня оглядела и говорит: «Смотрю, какой же ты урод, прости господи, на свет явилась!» И протягивает мне золотой десятирублевик и просит: «Ты, чумазая, возьми деньги, тебе они пригодятся, а заодно и расскажи, какая, мол, милостивая барыня заходила…» Ну, поверишь… с чего сама не знаю, рассердилась я тут на нее, на такую принцессу, — и как это у меня духу хватило, — фыркнула я ей в лицо: «Чтобы я еще и деньги взяла, да еще потом расхваливала вас…» А она мне: «Дура!» — и ушла и ничего мне не наказала вам передать, и не молвила ни «прощай», ни «до свиданья»…