— Это же интересный человек, Клавдюша. А другой?

— Другой замкнутый, молчаливый, сидит — не оторвешь от книги. У них комнатка небольшая, всюду, даже на полу, брошюры пятого года, издания «Молота», «Колокола». На столе лежали, когда я неожиданно зашла к нему, курс зоологии и курс логики — записи лекций на Пречистенских курсах. А книга, которую он читал в тот момент, — сборник «За двенадцать лет». Я спросила, легко ли усваивается. Он обиделся: «У Ленина, говорит, самое трудное излагается так ясно, что кто хочет понять, все поймет». После выборов во вторую Думу он был арестован. «В тюрьме, говорит, втянулся в науку и после выхода занялся самообразованием… Кое-что узнал поглубже и теперь рвусь приложить к делу. Но делать революцию с такими, как ваш Михаил, не собираюсь… Это же маятник, то вправо, то влево». Тебе понятно это все, Павел? Там на заводе двадцать один человек в организации, а из-за Михаила новые не идут в организацию. Из тех, кто вошли раньше, несколько человек тоже недовольны Михаилом, называют его гнилым примиренцем и относятся настороженно…

Я решил побывать у добровцев как можно скорее, познакомиться лично, доложить нашей новой районной исполнительной комиссии и затем уж действовать решительно и быстро, опершись на здоровые элементы в самой заводской ячейке.

Вести с Доброва — Набгольца меня радовали не меньше, чем известия о начинающемся восстановлении московского партийного центра. Конечно, это все знаменательные признаки близкого и широкого сдвига. Преодолев мелкие, мутные, стоячие заводи, начинаем выходить на течение. Далеко еще до могучих быстрин, но уже понемногу на помощь гребцам приходит волна, и нашу лодку начинает забирать и подхватывать бегущий поток. Выходим, выходим на течение…

Наша сегодняшняя явка складывается неудачно. Из назначенных товарищей никто, кроме Клавдии и меня, не явился.

Как всегда, тяжелый камень ложится на душу. Тревожишься: не провал ли? Клавдия стала успокаивать:

— Может быть, помешал праздник… Я сама подумывала: не вернуться ли, — очень много толпится народу возле магазина, на улице и во дворе.

Вспомнились стихи пятого года:

Мы собрались уже уходить, как появился Степа. Он торопился на явку. А «заскочив», стал торопиться рассказать, зачем пришел. Рассказав же, стал торопиться скорее уйти, чтобы бежать еще куда-то:

— Делов охапка, еле везде поспеваешь, хоть летай.

Обжившись в московской обстановке и втянувшись в нашу работу, Степа с недавних пор впал в постоянную спешку. Около него вился рой «неотложных» дел. Ему не сиделось на месте. Однако в его постоянной спешке не было ничего суетливого, не было ни беспокойства, ни встревоженности, ни неудовлетворенности. Он даже радовался, что ему надо торопиться. Он был в приятной для него стихии, как, наверное, птица приятно чувствует себя в быстром полете. Он нашел любимое занятие. Я бы сказал: он торопился без чувства торопливости и хлопотал всегда со смыслом и вкусом.