Я тоже думаю: отчего бы не попробовать и массовку созвать… Нынче перед вашим приходом мы говорили об этом, ждали-то мы вас не нынче, а к завтрему… но, как нынче праздник и мы все трое свободны, отправились мы втроем за заставу, посмотреть, много ль снегу на полях. И куда тебе на полях! — даже в лесу и то почти растаяло. Так кое-где в лощинках остались бугорки, хоть к сумеркам, как сейчас, и завертывает холодок, но все еще вязко шагать по сплошной земле, где нет тропинок. Так это ничего, через пять-шесть дней подсушит, если будет солнышко, да и ветром обдует. А задачу перед собой поставить — о массовке. С нашей фабрики обещаю не меньше пятидесяти человек. И вот бы новое, что Ленин пишет, и рассказали нам на массовке. А то ведь уж и недовольство идет: где она, организация-то, спит, что ль, и на что она призвана? Говорю вам от всех нас троих. О массовке мы со всех сторон взвесили. Как думаете, а?.. Вот разве что лес не оделся…

Когда мы простились с Тишей, Клавдия сказала:

— Знаменательно, Павел, — и у прядильщиков, и у кондитеров мы попали под сильный огонь критики. По-моему, это очень хорошо. По-моему, тут есть капля и нашей заслуги.

Я ничего не ответил Клавдии. Не хочется спугивать в себе назревающий порыв к жестокой самопроверке. Несомненно, революционные настроения среди рабочих становятся все сильнее. Но при этом скромней будь в оценке собственных действий, остерегись приписать твоим заслугам и способностям то, что творит сила революционного течения.

Добровцы «стояли на квартире» на Житной улице. Живут они лучше, чем прядильщики, даже лучше, чем кондитеры, — металлисты! Стены комнаты оклеены обоями, у окна широкий письменный стол, поделенный надвое двусторонней стоячей полочкой с отделениями для бумаги, карандашей и ручек; этажерка с книгами; в углах на полу тоже книги; на одной стене портрет Маркса, а на противоположной — Максима Горького и под ним веером открытки с изображением артистов Художественного театра в ролях и без грима.

Встретили нас радушно, но с ясно выраженным чувством собственного достоинства. Один назвался Константином, — ему нравилось свое имя, другой — Солнцевым, — ему не нравилось имя Терентий, и он морщился, когда Константин называл его «Теря» («пожалуй, на тебя глядя, будут звать меня Тетерей»), но и «Терюша» тоже не вызывало в нем восторга.

Оба они были в темно-синих костюмах, — не новых, но содержимых бережливо и, по-видимому, только сегодня отглаженных явно неопытной рукой, проложившей неуместные складки вдоль рукавов пиджака, а складки на брюках слишком близко к наружной стороне. Солнцев был в рубашке с крахмальным воротничком, а Константин в косоворотке, вышитой гладью. Штиблеты у обоих соперничали в остроте носка и блеске.