А безлунная весенняя ночь сияла синим светом. Завернул крепкий мороз. Звезды горели и пылали по-зимнему.

— И у добровцев тоже огонь критики… Весело, Павел?

— Да, Клавдюша, весело. Но я думаю сейчас о другом. Представляешь ли ты, что такое партийная идейность и какой могущественной притягательной силой она обладает! Она увлекает, втягивает, вдохновляет! А что ребята критикуют — значит, берутся везти, а коль все возьмутся, то вывезем, конечно; не можем не вывезти. Не нравится критика только тем, кому собственное самолюбие дороже дела.

Было поздно. Но Клавдия решила все-таки идти ночевать к отцу.

— Он будет мучиться, тревожиться, если я не приду. Он же передал, что будет ждать меня сегодня. Папа ревнует меня и стал теперь так обидчив, обязательно спросит меня: «Неужели тебе, дочь, не любопытно узнать, что у меня вышло в Петербурге…» Конечно, папа будет оскорблен до глубины души, если не приду. А шпики!.. Ну что же: зайду не с улицы, а с переулка, куда выходит наш садик. О том, что можно зайти с переулка, эти шпики и не догадаются… там есть калиточка, а от нее тропа, которую проторила Степанида, когда ко мне приходила.

— Да, мне Груша показывала: тропочка через весь сад, от калитки до самой террасы. Но если появились шпики, то ночью возможен визит, и зацапают тебя. Решительно настаиваю: не ходи!

— Ты не прав. Шпики подождут-подождут, увидят, что не возвращаюсь, и отложат: зачем в дом врываться, когда меня нет? Ясно вам, милый Павел, или не ясно?

Она взяла меня под руку. Нам обоим хотелось молчать. Синева неба была густая, как бывает ранней весной. Я шел и думал. Почему-то всплыли в памяти слова Герцена, давно запавшие мне в душу: «Внешняя сторона жизни никогда не рисовалась светлой в наших фантазиях: обреченным на бой с чудовищной силой, успех нам казался почти невозможным». Совсем не так у нас, успех ощущается близким, и кажется даже, что он стоит где-то рядом, у порога, и вот-вот войдет и скажет: «Я пришел, ибо каждый ваш шаг готовил и приближал мой приход». И «внешняя сторона жизни» стала для нас светлой, какие бы беды с нами ни случались.

Я думал о наших отношениях с Клавдией. Я не знаю, как их назвать, но они дороги мне, я счастлив ими, и я до самой глубины искренен с Клавдией. Она, кажется мне, также беспредельно правдива со мной. Но отчего я ощущаю какую-то принужденность? Мы любим друг друга и стыдимся, боимся, избегаем близости, и оттого мы говорим друг другу как будто не свои слова — не от всей души, а играем какие-то сочиненные роли и все оглядываемся: не сбились ли со своих ролей?