Я схватываю ее, начинаю целовать. Она резким рывком откидывает голову назад, но я не отпускаю. Когда мы опомнились, она опустилась на низкий порожек террасы, села и закрыла глаза.

А я стоял, и у меня не было смелости посмотреть в ее сторону. Я снял шапку и шапкой обмел порожек рядом с нею. Но на порожке еще оставался примерзший ледок. Я начал сбивать его каблуком, потом стряхнул ладонью ледяной сор.

Клавдия сидела не шевельнувшись, мне казалось, что она следит за каждым моим движением. Я сказал, почему-то перейдя на «вы»:

— Пересядьте сюда, здесь очищено.

Она подвинулась. Тут только я заметил, что шерстяной платок, в котором ока всегда ходит в район, сбит у нее с головы и лежит низко, почти на самых плечах.

— Покройся, Клавдия, ты простудишься.

Я притянул ее к себе, и мы так сидели молча, наверное, очень долго. Потом заговорили. Я не помню, о чем, но все, что мы говорили, волновало и радовало нас.

— Видишь, Павел, звезду… вон там, над самой трубой, яркая, — не знаешь, как она называется?

— Не знаю.

— Пусть это будет моя звезда и твоя, наша с тобой звезда. Я на нее нечаянно взглянула, когда ты догнал меня на дорожке. И потом эта звезда на меня смотрела… Назовем ее Питацея. Не знаешь, что такое Питацея? Я тоже не знаю, это я, кажется, сама выдумала, а может быть, где-нибудь слышала. Питацея!

Когда мы прощались, она сказала:

— Мне кажется почему-то, что папа стоит у темного окна в столовой и смотрит на нас с тобой. Что бы он подумал, если бы видел нас?.. Но он замечательный человек, мой папа.

Я стремительно, крепко обнял ее. А она закинула руки мне за шею и чуть не задушила меня. Шапка моя полетела в снег.

Потом я стоял и смотрел, как она поднялась по ступенькам террасы, прошла к двери, тихо-тихо постучала.

— Груша, не бойтесь, это я.

Скрипнула дверь. Мне показалось, что в дверях Клавдия оглянулась в мою сторону.

Я остался один на тропе. Сад как будто сразу упал в глубокую тишину и поплыл в бесконечной синеве под звездами.

То ощущение, когда она вся оперлась на меня, перелезая через забор, снова ожило во мне. Медленно шел я назад по тропочке, кое-где различая на снегу отпечатки ее ноги. Остановился, постоял, посмотрел на эти следы…

«Да, я женюсь на ней».

Уже в переулке я спохватился о ночевке… Было очень поздно. Что ж делать? Может, у моего дружка Бескозыречного еще не спят? Фрол ведь по характеру вольный казак, от него может статься, что и за полночь не спит…