И тут, слышу я, Вытряхай с полковником требуют, чтобы перевели их в другое место и чтобы меня от них отставили. А по правде: почему бы им уходить из кабинета, беспокоиться? Видно, сами себя застращали, бежать их зазудило, потому — нечистая у них совесть. Засуматошились, засуетились: давай скорее, где бы потише! Ушли. Прибираю, как полагается после гостей, и смотрю: золотой портсигар, лежит себе меж тарелок, за графинчиком. Сенькин портсигар! Против его места лежит! Ах, сволочь он! Золотой портсигар — и у кого же? У Сеньки! А на полу, гляжу, возле ножки стола, записка! Зажал я записку и скорее с посудой на кухню. Сую записку Фролу, — он у кухни был мной поставлен на всякий случай. «Держи, говорю, и смывайся…» А сам бегу, сдаю старшему портсигар: «Изволили, говорю, гости забыть…» У гостей же, в кабинете, опять шум и грохот — ни портсигара, ни записки. Старший меня к ответу: «Где записка?» — «Портсигар, говорю, пожалуйста, большая ценность, у вас находится, а записки не видал, мне записка ни к чему, и за них я не несу ответа…» — «Не несешь? А этого не хочешь?» Полковник собственноручно обыскал меня и больно прибил, подлец…

Фрол показал мне записку махаевца. На желтом обрывке от пакета было безграмотно нацарапано:

«Ищо доложить для памяти. Прошка небось озлоблен страх. Если теперь его вызвать к его высокоблагородию и пужнуть, так бесприменно завирбуется для пользы наблюдения, и когда завирбуется, то пустить слух, что Прошка невинный и что была клевета, будто он правакатыр».

«Ищо доложить для памяти. Прошка небось озлоблен страх. Если теперь его вызвать к его высокоблагородию и пужнуть, так бесприменно завирбуется для пользы наблюдения, и когда завирбуется, то пустить слух, что Прошка невинный и что была клевета, будто он правакатыр».

Рассветало. В комнате начало розоветь.

Выслушав Петра, я прикидывал, что делать дальше. Провокатор разоблаченный еще не значит — обезвреженный. Действовать надо безотлагательно и быстро. Главное — скорее обезвредить, но как…

Как будто угадав мои мысли, Петруха сказал:

— Дайте мне, я задушу его собственными руками, как подлую змею.

— Это-то сделать легче всего… Труднее и важнее распутать клубок до конца, — ответил я, а Бескозыречный подтвердил:

— Завести бы его куда или захватить в укромном месте да расспросить как следует: кого выдал, о ком сообщил охранке, кому грозит сейчас опасность и нет ли у него поддужного? И вытянуть бы из подлеца все, что можно…

— А самое важное, друзья, — довести до широких, самых широких кругов рабочих…