Городовые бросились к нему. Мы со Степой подошли ближе.

Мальчик лет семи, до того державшийся испуганно за юбку матери, с отчаянием закричав, бросился в гущу свалки. Слабеньким, жиденьким прутиком вербы мальчик неистово забарабанил по спине городового, нагнувшегося над упавшим человеком.

— Давай, давай… — подбадривал городовой своего коллегу, — берись-ка за ноги, я за правую, ты за левую… Небось как затылком посчитает булыжник, обстукается, так встанет, будьте любезны. Ну, давай! Взяли!..

Человек отбрыкивался, и поймать его за ноги было нелегко. Один из городовых отступил. А другой изловчился, ухватил человека за обе ноги и поволок его по земле, норовя сделать побольнее. А мальчик все стегал и стегал городового вербой по спине, уже не владея собой от нестерпимого отчаяния.

— Да мне не больно, карандаш, — смеялся городовой, — прибавь, прибавь! «Верба хлест, бей до слез!» Вот и не больно, вот и не больно! — поддразнивал он малютку.

Мальчик в исступлении заколотил еще чаще и вдруг бросил прутик, побежал к матери, опустившейся в изнеможении на тумбу, кинулся ей в колени и залился плачем, прерываемым всхлипыванием и рыданием.

— Прекратите это издевательство над людьми! — крикнул я городовым.

Крик вырвался у меня сам собой. И странно — он подействовал. Городовой отпустил ноги лежащего на земле.

— Карету бы вызвать… — неуверенно сказал другой городовой.

И оба задумались в нерешительности. Потом тот, на которого я закричал, скося глаза, злобно на меня посмотрел и выбранился:

— А ты, паршивая кофта, проваливай, пока по шее не дали. Надсмотрщик какой нашелся!

Группа рабочих, стоявшая возле, так и осталась в молчании. Только один, очень бедно одетый, но чисто выбритый, подошел к Степану и что-то пошептал. Степан улыбнулся, пошел за ним во двор и сделал мне знак следовать. Это был тот, кому поручено было нас встретить у ворот и провести в спальни. Он не сразу узнал нас.

Во дворе было грязно, по желтоватому снегу пробивались зловонные струи, вытекавшие из переполненных полуоткрытых ям.

— Видели, что делается? Говорю, у ворот-то видели? Ловко? — спросил меня сопровождающий.

— Мерзавцы! — ответил я. — Это за что же они человека?

— Да вот схватил человек чахотку. Зачем он заводу? Значит, долой его. И что же делать? Хочешь не хочешь, а надо уходить подобру. А он ума, что ль, рехнулся: «Не пойду…» И ершится так и этак… Сдуру лег посередь въезда. Что ж он думает: так они и испугались? Батюшки, мол, Юшка не желает уходить! Да плевать им на нас на всех. Ну, и поволокли… И со всеми так сделают, доведись до тебя, доведись до меня. Свалился — значит, волоки его, собаку, напрочь отседова. Конечно, всем хочется лучше, да, значит, так устроено! Не нами началось, не нами и кончится.