— Вот видели, — сказал Игнат, — «несть власти, аще не от бога». У нас его прозвали «деревянным апостолом, длинной бородищей». На все у него один ответ: «Значит, так устроено». Головы бы я им сшибал, таким рассуждателям!

Мы прошли мимо ребят, игравших в орлянку. Мальчики выбрали сухое местечко на солнечном припеке, у стены, покрытой вдоль и поперек краткими и выразительными надписями, начертанными углем, мелом, карандашом.

Монета после удара о стену отскочила далеко и упала в жидкую грязь. Четверо игроков прыжком кинулись к монете и низко нагнулись, прикидывая дальность расстояния упавшей монеты от другой, ближайшей. Все четверо безумолчно говорили и кричали, не то споря, не то просто от избытка волнений.

— Дотянула! — торжествовал один.

— Дотяни, дотяни… я тебя удавлю, — отозвался другой.

Они встали друг против друга в боевой готовности.

Игнат провел нас в мужской барак. Перед крылечком барака потребовалось тонкое маневрирование, мы еле пробрались по лабиринтам узких подсохших следов среди нечистот.

— Теперь доставлю вас прямо к самому Илье Ермилычу. Держитесь бочком, чтоб не задеть головой за чьи ноги. Народ спит после смены. Есть такие неаккуратные, ноги, почесть, на весь проход вытягивают. И не так ноги у народа длинны, как нары деланы по скупости хозяйской короткими.

Мы идем по узкому проходу меж нар, где двух, а где и трехэтажных. Дощатая перегородка отделяет каждые два стояка, образуя как бы купе. Таких «купе» в середине помещения четыре, по двое справа и слева. Остальное пространство барака занимают сплошные нары вдоль каждой стены.

— Тут, на сплошных, валяются люди вповалку, сколько уложится, чем теснее, тем теплее, — сказал Игнат.

Илья Ермилович «проживал» в самом дальнем углу барака, на сплошных нарах, под потолком, на третьем этаже. Он поджидал нас и сидел, свесив ноги над вторым этажом, несколько согнув спину, голова его упиралась в самый потолок.

Встретил он нас очень сдержанно.

Он был высок ростом, лицом суров и неприветлив. На меня Илья Ермилович посмотрел испытующе: определим, мол, вначале, чего ты стоишь. Одеждой он не отличался от прочих, на нем все было ветхо, поношено и переношено: грязно-глиняного цвета куртка из остатков солдатской шинели, украшенная синими заплатами из домотканой холстины, штаны из мешковины, обут был в яловочные сапоги с короткими и широкими голенищами, много раз чиненные и порыжелые.

Спустившись со своих полатей, Илья Ермилович, не говоря ни слова, пошел из барака к двери, вышел, направился к другому бараку, на нас не оглядываясь, разумея, что сами последуем за ним.