– Это точно! – подтвердил легавый. – Этот мужик ни в жизнь никого не пришьет.

– Кроме того, – продолжал я, – на днях я лечу в Европу, и у меня масса неотложных дел.

Последнее обстоятельство было главным. Самое неприятное в сложившейся ситуации заключалось в том, что в мой хрупкий запутанный субъективный мир вторгалась грубая объективная реальность. Мое «я» вело нескончаемую гражданскую войну с простой, как открытая книга, жизнью, как она есть в этом месте, в городе Чикаго, штат Иллинойс, США.

Заядлый книгочей, обложенный толстыми томами, привыкший высокомерно взирать из окон на людские потоки, полицейские мотоциклы, пожарные машины, санитарные кареты, бесконечно блуждающий в паутине своих переживаний и чужих текстов, я теперь до конца уяснил себе смысл объяснения, которое дал Т.Э. Лоуренс, вступая в Королевские военно-воздушные силы: «Без оглядки погрузиться в грубую среду… – как там дальше? – и наконец найти себя на оставшиеся годы активной жизни». Бараки, вонь, грязь, сальные шуточки… «Да, – говорит Лоуренс, – многие готовы безропотно встретить смертный приговор. Это лучше, чем маяться в пожизненном заключении земного существования, которое другой рукой дарит нам судьба». Теперь я понимаю, что он имел в виду. Да, настало время, когда кто-нибудь – если кто-нибудь, то почему не я? – должен окончательно решить извечный проклятый вопрос: «Быть или не быть?», который безуспешно пытались решить многие выдающиеся личности.

Сегодняшняя нелепая история нарушила равномерную поступь моей жизни. В семь вечера меня ждали к обеду. Рената будет вне себя. Терпеть не может, когда ей приходится ждать. Уж такой у нее характер. Вдобавок у нее всегда под рукой Флонзейли. Человека вечно преследует замена. Даже у самых постоянных натур всегда есть кто-нибудь в запасе, а Рената не отличается особым постоянством. Она любит напевать простенькие песенки и однажды выдала вот что:

У русских крестьян это, кажется, называется частушкой.

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь ценил смекалку Ренаты так, как я. От ее выражений иногда захватывает дух. Но мы с Гумбольдтом давно согласились: хорошо то, что хорошо сказано. Я смеялся, не всегда угадывая тайный смысл ее слов. Попробуй узнай, что Рената имела в виду, обронив такой афоризм: «Самые лучшие вещи в жизни достаются бесплатно, но если с ними обращаться слишком вольно, за это приходится платить».

Заключение любовника в тюрьму дало бы Ренате классич ескую возможность вольного поведения. По давней привычке я возвел эту низкую мыслишку на теоретическую высоту и начал размышлять о том, что подсознательное не знает законов и не подчиняется принятым правилам поведения. Но это не настоящая свобода. Согласно Штейнеру истинная свобода обитает в чистом сознании. Любая мельчайшая частица существует сама по себе. При стертом различии между Субъектом и Объектом мир распадается. Даже нуль что-то содержит в себе. Даже Ничто становится действующим фактором. Таково в моем понимании состояние Сознательной души. И тут же внутренним слухом я слышу в себе несогласие со Штейнером. Несогласие возникло после прочтения одного пассажа в дневнике Кафки, на который обратил мое внимание мой друг Дурнвальд, полагающий, что я еще способен серьезно мыслить, и потому старающийся отвадить меня от антропософии. Кафка нашел, что моменты ясновидения, описанные Штейнером, похожи на его собственные. Он попросил Штейнера о встрече. Они встретились в холле гостиницы «Виктория», что на Юнгманштрассе.