Такие вот мысли текли у меня в полицейской машине. Мне вспомнилось, как Гумбольдт в Принстоне цитировал Ленина. Тот сказал в Смольном: «Голова идет кругом!» У меня тоже голова шла кругом от того, что сейчас происходило, хотя я не собирался основывать тоталитарное государство. Голова шла кругом от нахлынувших эмоций и предчувствий.

Полицейский, конечно, прав: никакой я не убийца. Как он выразился, «ни в жизнь никого не пришьет». Но я словно вбираю в себя других людей, поглощаю их. Когда они умирают, меня охватывает глубокая скорбь.

Я даю клятву, что продолжу их жизненный труд. Но разве не факт, что я добавляю их энергию и волю к своей энергии и воле? Разве я не следил за каждым их шагом в дни их могущества и славы? Разве не любовался их женщинами? Мне уже виделась судьба моей души, когда она попадет в чистилище.

– Держись, Чарли! – сказал, прощаясь, Текстер. Он стоял в своем плаще, держа в руках дорогостоящий «дипломат», зонт с естественно изогнутой ручкой и пакет с осетриной. Я смотрел на него и думал. A plus forte raison[16], что сам я сидел в полицейской машине, то есть шел по стопам Гумбольдта. Двадцать лет назад он попытался бороться со стражами порядка. На него надели смирительную рубашку и повезли в Белвью. По пути у Гумбольдта началось кровотечение. Они старались остановить его. Но что знают о поэтах нью-йоркские легавые? Они имеют дело с пьяницами, грабителями, насильниками, наркоманами, с женщинами, которые рожают прямо на улице. Но как поступить с поэтом, им невдомек. Потом он позвонил из лечебницы по телефону-автомату. Я был в это время в «Беласко», в душной замызганной уборной. «Это тебе не литература, Чарли, – кричал он, – это жизнь!» Не думаю, чтобы силы, престолы, власти и прочие читали стихи. Им не до поэзии. Они заняты. Они держат мир в равновесии. Но когда Гумбольдт воскликнул «Это жизнь!», он имел в виду не ангелов и архангелов, а сырую, натуральную жизнь. Воскликнул так, словно искусство скрывает истину и только страдания человека, сходящего с ума, обнажают ее во всей полноте.

В полицейском участке Кантебиле оставили перед дежурным, а меня повели внутрь.

Я представлял, что со мной будут делать в чистилище, и потому полицейский участок не казался мне страшным местом. Подумаешь, мы не такую суматоху видели и не таких грубиянов.

Меня сфотографировали в профиль и анфас. Хорошо. Сняли отпечатки пальцев. Замечательно. Я думал, что теперь меня отправят в камеру. Вот этот добродушный на вид толстяк и отведет меня туда. От работы в помещении тучнеют. Одет он был по-домашнему, в свитере и тапочках. Животик, пистолет на боку, толстые губы, глубокие складки на шее. Он уже вел меня в камеру, когда из дежурки раздался голос: «Эй, Ситрин, на выход!» Я удивился: как быстро приехал Шатмар. Но меня ждал не он, а секретарша Стронсона. Она сказала, что ее босс решил прекратить дело в отношении меня, что только Кантебиле подлежит уголовному преследованию.