Итак, в память о прошлом я нанес визит Наоми Лутц, ныне Наоми Вольпер. В бюро услуг я заказал роскошный лимузин – чего уж там скупиться – и поехал к Маркет-парк. День стоял ветреный, слякотный. Самое время мальчишкам подраться ранцами и почувствовать себя героями.

Наоми была на посту. Она перекрывала движение, когда школьники в плащах, дождевиках и капюшонах, шлепая по лужам, переходили улицу. Под полицейской формой на ней было три свитера. Пилотка, портупея, перчатки, сапоги на меху, назатыльник, прикрывающий шею, – все как положено. Обмундирование совершенно скрывало ее фигуру. Помахивая рукой, Наоми собирала вокруг себя ребятишек, останавливала движение, а потом, сутулясь, тяжело ступая на толстых подошвах, возвращалась на тротуар. И эту женщину я когда-то без памяти любил. С этой женщиной мне нужно было бы спать на протяжении сорока лет в моей любимой позе (она лежит спиной ко мне, у меня в руках ее грудь). Как выжить человеку в жестоком Чикаго без такого удовольствия? Подойдя к Наоми поближе, я увидел в пожилой женщине молодую девушку. Увидел ее ровные коротковатые зубы, красивые десны и ямочку на левой щеке. Мне казалось, что я вдыхаю кисловатый насыщенный запах золотой женской поры, слышу голос Наоми, ее плавный, протяжный говор – она позволяла себе это маленькое притворство, которое мы оба находили таким очаровательным. «И даже сейчас – почему бы нет?» – подумал я. Дождь конца семидесятых показался мне крошечными капельками пота, проступавшими на ее мраморном, как венецианская маска, лице, когда мы старательно занимались любовью в тридцатых. Но нет, я не притронусь к Наоми, не сниму с нее полицейскую тужурку, три свитера, юбку, нижнее белье. Она не захочет, чтобы я увидел, как обвисли ее груди и бедра. Хэнку, ее другу, все равно, они с Наоми вместе состарились, но мне, знавшему ее с давних времен… Нет, не притронусь, это не нужно, невозможно, недопустимо.

Наоми пригласила меня на свой поздний завтрак. Мы сидели у нее на кухне и пили кофе. Она подала к столу яйца, копченую лососину, ореховый рулет, натуральный мед. Тарелки, кастрюльки, связанные ею прихватки. Я чувствовал себя как дома.

Дом – это единственное, что осталось после Вольпера, сказала она.

– Знаешь, сколько денег он ухлопал на лошадей? Вот я и заставила его переписать дом на меня.

– Правильно сделала.

– А потом один ростовщик подослал к нему громилу, и тот перебил ему нос и голень. Я и не знала, что он берет в долг у ростовщиков. Вернулся из больницы весь в бинтах. Плакал, говорил, что мне не следует продавать дом, чтобы оплатить его долги. Все равно, мол, он человек пропащий и ему надо бежать отсюда… Ты, наверное, удивляешься, что я живу в чешском квартале? Дело в том, что мой отчим – ты не знаешь его, оборотистый был еврей – купил в этом тихом, спокойном месте выгодное предприятие. Здесь мы и поселились. Да, Вольпер был славный мужик, с ним я не имела никаких неприятностей, не то что с тобой. Знаешь, что он подарил мне на свадьбу? Машину и счет на мое имя в магазинах Филдса. Я о таком счете всю жизнь мечтала.