– Сколько цыпочек понаехало, – сказала Рената. К ней вернулось хорошее настроение. Мы шли по бесконечному коридору, устланному золотистым ковром с постоянно повторяющимся узором – черный завиток и цветок, цветок и черный завиток. Моя манера наблюдать за людьми забавляла ее. – Совсем на них загляделся… Но что это? – удивилась она, когда коридорный отпер дверь. – Дыра какая-то!

– Это номер в мансарде. Самый верх отеля. Отсюда открывается прекрасный вид.

– В прошлый раз у нас был люкс. Что нам делать на чердаке?

– Успокойся, дорогая, успокойся. Какая разница, где спать. Ты как мой братец Джулиус – выходит из себя, если ему не предоставляют самое-самое.

– Чарли, у тебя это очередной приступ скупости? Я помню, что ты говорил насчет последнего вагона.

Я пожалел, что пересказал Ренате любимое присловие бесподобной сочинительницы Джин Фаулер: «Деньги для того и существуют, чтобы выбрасывать их на ветер с заднего тамбура последнего вагона». Эта хлесткая по-журналистски фраза относилась к золотому веку Голливуда, хмельному, бесшабашному величию двадцатых годов, болезненной тяге сорить деньгами.

– Да, администрация права. Здесь самое лучшее место для того, чтобы полюбоваться Пятой авеню.

Вид и впрямь открывался изумительный. Я не большой любитель глазеть на красоты, зато непременно указываю другим на что-нибудь достойное внимания. Я делал это для того, чтобы уклониться от общения с ними. Пятая авеню сияла праздничной иллюминацией, перемигивались фарами дорожные потоки, особенно густые между Тридцатыми и Семидесятыми улицами, бегали, перемешивались, меняли цвет и форму огни в витринах магазинов. Я охватил все это одним взглядом в одно мгновение. Прошлой весной мы ездили с Ренатой в Шартр. «Красота, правда?» – воскликнула она. Я глянул: да, красота. Мне достаточно одного взгляда. Сберегаешь себе пропасть времени. Другой вопрос, на что потратить несколько сэкономленных минут.

Я не сказал Ренате, что Урбанович намерен наложить арест на мои вклады, но по движению ее глаз видел: на уме у нее деньги. В обычное время взор Ренаты был с благодарностью и любовью устремлен к небесам, но сейчас ее лицо приняло строгое, практичное выражение, которое я тоже любил. Она тряхнула головой.

– Поскольку мы оказались в Нью-Йорке, можно поговорить со здешними редакторами, предложить свои очерки. Кстати, Текстер вернул их тебе?

– С большой неохотой. Он все еще надеется выпустить «Ковчег».

– Еще бы! Со всякой тварью по паре. Он и сам по себе всякая тварь.

– Он мне вчера звонил. Приглашает на прощальную вечеринку на «Франции».