В галерее Кутца было полно народу. Посреди кучки посетителей разглагольствовал Хаггинс. Он умел вести серьезную беседу даже на шумной вечеринке. Гомон и выпивка его только воодушевляли. Но мне показалось, что сейчас у Хаггинса не совсем ясная голова, зато его головой, как частью тела, я всегда любовался: продолговатая, с высоким лбом, украшенная гривой благородной седины, хотя отдельные пряди длинных волос торчали на шее как колосья на ржаном поле.

Полнеющий живот облегала рубашка от Мерримаунта с широкими малиновыми и кроваво-красными полосами, напоминающими ленты на «майском дереве», вокруг которого пляшут англичане первого мая. Мне почему-то вспомнился приморский пикник в Монтоке на Лонг-Айленде лет двадцать назад. Голый Хаггинс сидел верхом на бревне и рассуждал о маккартистских чистках в армии. Напротив него в такой же позе сидела дама, тоже голая. Он говорил, не выпуская изо рта мундштук с сигаретой, давясь табачным дымом и заикаясь, а его пенис выражал все оттенки его мысли: то поднимался, то опускался, точно выдвижное колено у тромбона. Нельзя не любить человека, о котором сохранил такое приятное воспоминание.

Хаггинс, очевидно, был не рад встрече со мной. Он знал особенности моего характера, чем сам я не мог похвастаться. Но я решил держаться с ним по-дружески, даже если ему этого не хотелось. У меня тоже голова была не совсем ясная, полная незваных мыслей и безотчетного страха. Я не смел никого судить и пересматривать скоропалительные заключения, которыми грешил в молодости. Я сказал Хаггинсу, что рад его видеть и что он хорошо выглядит. Нет, я не покривил душой. У Хаггинса был хороший цвет лица, и несмотря на раздувшийся нос и распухшие, словно от пчелиного укуса, губы, мне по-прежнему нравилась его внешность. Правда, бородка ему не шла, с ней он смахивал на сельского старосту.

– П-привет, Ситрин! Т-тебя отпустили из Ч-чикаго? К-куда путь держишь?

– За границу.

– Т-твоя спутница ч-чудо как хороша. – Заикание не замедляло его речь, а, напротив, убыстряло ее: перекатывающиеся камни в горной речке показывают скорость течения. – Значит, хочешь п-получить свою до-до-до…

– Да, свою долю. Но сперва скажи, почему так холодно меня встречаешь? Мы с тобой знакомы больше тридцати лет.

– Ну, п-помимо т-твоих п-политических взглядов…

– Большая часть политических взглядов – это кипы старых газет, изъеденных осами, избитые фразы и жужжание.

– Т-тем не менее некоторые з-задумываются, к-куда движется человечество. К-кроме того, я хол-хол… из-за т-твоих д-дурацких шуточек на мой счет. Разве не ты с-сказал, что я – Т-томми Мэнвилл своего движения? И меняю п-пристрастия, как т-тот менял член? Д-два года назад т-ты с-смертельно оскорбил меня, п-помнишь? Это б-было на Мэд-дисон-авеню. На мне б-был значок п-протеста п-против п-политики п-правительства, и т-ты заявил, что раньше у меня хоть идеи были, а с-сейчас т-только значки остались…